Еще до начала пандемии ковида, "традиционная" антропологическая полевая работа столкнулась с проблемами. В течение определенного времени этнографы задавались вопросами по поводу этнографических трюизмов: деления между "полем" и "домом"; гендерно окрашенными (маскулинными) предпоссылками о всегда доступном и готовом-ко-всему полевике; а также антропологической склонности к изучению страдающих субъектов (Anjaria and Anjaria 2020; Robbins 2013). В то же самое время, условия труда в неолиберальном университете, "феминизация" антропологии, ожидания относительно баланса между работой и личной жизнью, экологическая проблематика, а также феминистская и деколониальная критика антропологии потребовали переосмысления полевой работы — процесса, который традиционно предполагает пребывание в отдаленном месте в течение года или дольше. Семейные обязательства, прекарность, другие скрытые, стигматизированные или непроговариваемые факторы — а сейчас еще и Ковид-19 — сделали для большинства исследователей продолжительную полевую работу тяжелой, если не невозможной. Пандемия свела на нет многие планы по проведению полевых исследований в будущем, и перспективы продолжения этнографической работы в прежнем ключе начали казаться неопределенными. Растущее число медицинских экспертов и наблюдателей считают, что мы больше не сможем вернуться к "нормальности", подразумевая, что продолжительная "традиционная" полевая работа может стать просто невозможной.

Пока этнографы адаптировались к различным полевым вызовам с помощью методов онлайн-исследований, многофокусной (multi-sited) полевой работы, автоэтнографии, а также обращая внимание на мобильных субъектов исследования, хорошо знакомых исследователю или сами являющиеся экспертами (Harrison 1991; Marcus 1995; Gupta and Ferguson 1997; Amit 2000; Burawoy 2000; Faubion 2009; Faubion and Marcus 2009; Nagar 2014; Papacharissi 2015; Huang 2016), эти нововведения в значительной степени оказались обусловлены потребностями самих субъектов исследования. Лишь немногие этнографы обратили внимание на то, как этнографические практики трансформируются под влиянием жизни самих исследователей и множества наших профессиональных и личных обязательств — от заботы о детях и проблем со здоровьем до финансовых, экологических, политических и временных ограничений, обязательств перед близкими «дома» и изменчивости самих объектов исследования.

Мы выступаем за консолидацию инноваций, которые уже внедряются в антропологию в силу необходимости, но при этом остаются «черными ящиками». Мы основываемся на устоявшихся феминистских и деколониальных теориях переплетений личного и профессионального, теоретического и методологического в исследовательской практике. Несмотря на феминизацию многих социальных и гуманитарных дисциплин, исследовательская практика и домашная жизнь по-прежнему имеют гендерное измерение, а (женский) домашний труд, благодаря которому становится возможным теоретизирование, зачастую остается невидимым (Ahmed 2006); в основе академической продуктивности все еще лежат эйблистские установки, а состояние психического здоровья сказывается на исследовательской и писательской деятельности (Pollard 2009; Cvetkovich 2013; Pinto 2014; Johnson 2016; Platzer and Allison 2018); дополнительные обязанности по обслуживанию непропорционально чаще ложатся на преподавателей-представителей квир-сообщества и преподавателей из числа представителей расовых меньшинств (Ahmed 2012; Matthew 2016); напряжения между семейной и университетской жизнями препятствуют продуктивности (Bothwell 2018; Lundquist and Misra 2015); напряженная политическая обстановка и недоброжелательные правила присвоения степеней и продвижения по службе обесценивают публичную или активистскую антропологию (McGranahan 2006). Несмотря, однако на глубину, эти работы не обращают должного внимания на то, как антропологи уже работают по изменению методов и эпистемологий, которые позволили бы работать с проблематиками личного, персонального, политического или материального.

Таким образом, мы считаем необходимым концептуализировать новый методологический и теоретических подход в этнографии, который мы называем лоскутной этнографией. Лоскутная этнография начинается с признания того факиа, что пересборка понятий "дома" и "поля" стали необходимостью, тем более в условиях существующей пандемии. Под лоскутной этнографией мы понимаем этнографические процессы и правила (protocols), разработанные для краткосрочных полевых визитов, использующих фрагментарные, но при этом строгие, достоверные данные, а также другие инновации, идущие вразрез с фиксированностью, холизмом и определенностью, необходимыми в процессе публикации. Лоскутная этнография не сводится к однократным, коротким, и инструментальным визитам и отношениям а-ля констультирования, но является исследованием стремящмся к поддержанию продолжительных обязательств, языкового мастерства, контекстуальному знания и медленному мышлению (slow thinking), характеризующему так называемую традиционную полевую работу (Faubion 2009; Pigg 2013; Adams, Burke, and Whitmarsh 2014), при этом уделяя самое пристальное внимание тому, как меняющиеся условия жизни и труда глубоко и необратимо преобразуют процесс производства знания. Лоскутная этнография — это не оправдание для того, чтобы быть более продуктивным. Наоборот, это эффективный, но более доброжелательный и нежный способ делать исследование, так как он расширяет области допустимого в рамках материалов, инструментов и объектов наших анализов.

В начале 2021 года, благодаря поддержке Wenner-Gren Foundation, мы сможем собрать вместе различные группы антропологов из разных страх, работающих в самых разных профессиональных и жизненных условиях, чтобы развить эти деколониальные и феминистские идеи. Вместо того, чтобы рассматривать эти множественные обязательства исследователей как ограничения, мы стремимся подумать о том, какие формы знания и методологии возникают в и из жизней исследователей и рабочих обязательств. Методологические инновации лоскутной этнографии пересматривают исследование как работу не по борьбе с пробелами, ограничениями, фрагментарностью знания и разнородными обязательствами, характерными для любого производства знания, но как работу с ними (Haraway 1988; Cerwonka and Malkki 2007).

Наш подход изучает все этапы этнографического исследования и спрашивает как каждый из них переформулируется новыми реальностями, противостоящими нам. Во-первых, как мы должна реконцептуализировать понятия выхода в поле? Как исследователи конструируют поля и визиты, когда они встречаются с личными, финансовыми и политическими ограничениями? Как мы организуем поездки в поле, и что мы делаем, когда они оказываются невозможными? Как эти давления переопределяют понятия "дома" и "поля"? Является ли для нас, как этнографов, первостепенной целью "встретиться к радикально неизвестным… делая это понятным и возможным (probable)" (Howell 2017, 18), или лоскутная этнография способна предложить что-то взамен? во-вторых, мы фокусируемся на необходимости приспособится к новым способам "быть там", в условиях, когда продолжительная полевая работа более невозможна: какие методы исследования позволяют работать короткими временными отрезками или в удаленном формате? Как мы учимся? Как мы разрабатываем и поддерживаем отношения? Как мы справляемся с пробелами в наших находках? В-третьих, как наши жизнь и обязательства выдвигают требования к новым способам сбора данных: какие новые архивы мы конструируем, когда проводим исследование фрагментированно, лоскутно, и когда объекты нашего исследования (такие как пространства жестоких конфликтов или пути транснациональной миграции) сами по себе конституированы фрагментами, пробалами и пустотами? Какие способы анализа и репрезентации не избегают этих апорий, а, напротив, опираются на них? В-четвертых, как метод лоскутной этнографии переосмысляет темпорализацию сбора и анализа данных? Стандартный модель письма предполагает, что исследователь следует линейной модели времени. Однако, под давлением необходимости публиковаться, исследователи сегодня конструируют свой анализ параллельно полевой работе (Cerwonka and Malkki 2007). Как это зименяет то, как мы мыслим? И, наконец, какие новые взаимодействия и обязательства должны мы принять в условиях неолиберальной политики жесткой экономии и ограничений в сфере труда — условий, требующих расширения преподавательских и административных обязанностей, а также учитывающих трансформацию «политической экономии знания» (Nagar 2014)? Как мы можем предложить модели лоскутной этнографии студентам и другим, заинтересованным в методе?

Лоскутная этнография предлагает новый способ признать и учесть то, как жизнь исследователей во всей своей сложности формирует процесс производства знаний. Также мы утверждаем, что антропологическое знание само по себе должно быть изменено. Лоскутная этнография помогает нам пересмотреть то, что считается знанием, а что нет; что считается исследвоанием, а что нет; а также как мы можем изменить реальности, которые зачастую описываются как "ограничения" в условия для возникновения новых идей. Мы надеемся, что эта интервенция может предложить методологическую рамку и теоретическое вооружение для тех, кто собирается начать исследователський проект или для тех, кто чувствует, что их исследование зашло в тупик в силу личных, финансовых или практических причин. Лоскутная этнография не реагирует на внешние обстоятельства, требуя повышения продуктивности. Напротив, она стремится переустроить этот мир, стирая заданные категории и границы между личной и профессиональной жизнью. Мы предлагаем этот подход как ресурс для мира, изменившегося после пандемии.

Литература

Adams, Vincanne, Nancy J. Burke, and Ian Whitmarsh. 2014. “Slow Research: Thoughts for a Movement in Global Health.” Medical Anthropology 33, no. 3: 179–97.

Ahmed, Sara. 2006. “Orientations: Toward a Queer Phenomenology.” GLQ: A Journal of Lesbian and Gay Studies 12, no. 4: 543–74.

Ahmed, Sara. 2012. On Being Included: Racism and Diversity in Institutional Life. Durham, N.C.: Duke University Press.

Amit, Vered. 2000. “Introduction: Constructing the Field.” In Constructing the Field: Ethnographic Fieldwork in the Contemporary World, edited by Vered Amit, 1–18. London: Routledge.

Anjaria, Jonathan Shapiro, and Ulka Anjaria. 2020. "Mazaa: Rethinking Fun, Pleasure and Play in South Asia." South Asia: Journal of South Asian Studies 43, no. 2: 232–42.

Bothwell, Ellie. 2018. “Work-Life Balance Survey 2018: Long Hours Take Their Toll on Academics.” Times Higher Education, February 8.

Burawoy, Michael. 2000. “Grounding Globalization.” In Global Ethnography: Forces, Connections, and Imaginations in a Postmodern World, edited by Michael Burawoy, Joseph A. Blum, Sheba George, Zsuzsa Gille, and Millie Thayer, 337–50. Berkeley: University of California Press.

Cerwonka, Allaine, and Liisa H. Malkki. 2007. Improvising Theory: Process and Temporality in Ethnographic Fieldwork. Chicago: University of Chicago Press.

Cultural Anthropology, ed. 2018. “Academic Precarity in American Anthropology: A Forum.” Fieldsights, May 18.

Cvetkovich, Aann. 2013. Depression: A Public Feeling. Durham, N.C.: Duke University Press.

Faubion, James. 2009. “The Ethics of Fieldwork as an Ethics of Connectivity, or The Good Anthropologist (Isn’t What She Used To Be).” In Fieldwork Is Not What It Used to Be: Learning Anthropology’s Method in a Time of Transition, edited by James Faubion and George Marcus, 145–64. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press.

Gupta, Akhil, and James Ferguson. 1997. “Discipline and Practice: ‘The Field’ as Site, Method, and Location in Anthropology.” In Locations, Boundaries and Grounds of a Field Science, edited by Akhil Gupta and James Ferguson, 1–46. Berkeley: University of California Press.

Haraway, Donna. 1988. “Situated Knowledges: The Science Question in Feminism and the Privilege of Partial Perspective.” Feminist Studies 14, no. 3: 575–99.

Harrison, Faye Venetia, ed. 1991. Decolonizing Anthropology: Moving Further Toward an Anthropology for Liberation. Washington, D.C.: Association of Black Anthropologists/ American Anthropological Association.

Howell, Signe. 2017. “Two or three things I love about ethnography.” HAU: Journal of Ethnographic Theory 7, no. 1: 15–20.

Huang, Mingwei. 2016. “Vulnerable Observers: Notes on Fieldwork and Rape.” The Chronicle of Higher Education, October 12.

Johnson, Alix. 2016. “Affect, Attention, and Ethnographic Research: Thoughts on Mental Health in the Field.” Savage Minds, March 30.

Lundquist, Jennifer, and Joya Misra. 2015. “Breaking It to Your Family.” Insider Higher Ed, December 4.

Marcus, George. 1995. “Ethnography in/of the World System: The Emergence of Multi-Sited Ethnography.” Annual Review of Anthropology 24: 95–117.

Matthew, Patricia. 2016. “What Is Faculty Diversity Worth to a University?” Atlantic, November 23.

McGranahan, Carole. 2006. “Introduction: Public Anthropology.” India Review 5, nos. 3–4: 255–67.

Nagar, Richa. 2014. Muddying the Waters: Coauthoring Feminism across Scholarship and Activism. Chicago: University of Illinois Press.

Papacharissi, Zizi. 2015. “Affective Publics and Structures of Storytelling: Sentiment, Events and Mediality.” Information, Communication and Society 19, no. 3: 307–24.

Pigg, Stacy Leigh. 2013. “On Sitting and Doing: Ethnography as Action in Global Health.” Social Science and Medicine 99: 127–34.

Pinto, Sarah. 2014. Daughters of Parvati: Women and Madness in Contemporary India. Philadelphia: University of Pennsylvania Press.

Pollard, Amy. 2009. “Field of Screams: Difficulty and Ethnographic Fieldwork.” Anthropology Matters 11, no. 2.

Robbins, Joel. 2013. “Beyond the Suffering Subject: Toward an Anthropology of the Good.” Journal of the Royal Anthropological Institute 19, no. 3: 447–62.