Я не знаю, почему мир, источником которого я считаю благого Творца, включает боль, болезнь и смерть. Не знаю, почему история жизни связана не только с развитием и усложнением, но также с борьбой, утратой и гибелью живых существ.

Я могу размышлять об этом, искать возможные объяснения и сопоставлять их друг с другом. Но я не могу утверждать, что вижу Замысел с той высоты, с которой каждое отдельное страдание получает окончательный смысл.

Возможно, такая высота существует. Но я на ней не стою.

В попытках оправдать устройство мира есть особая опасность. Объяснение может оказаться внутренне стройным, но достигнуть этой стройности ценой самого страдающего. Чужая боль становится необходимой ступенью всеобщего развития, условием большего блага или элементом гармонии, которую человек пока не способен увидеть.

Возможно, окончательная целостность действительно существует. Возможно, в ней найдётся место тому, что сейчас кажется бессмысленным. Но надежда на такую целостность ещё не даёт мне права утверждать, что я знаю назначение каждой боли.

Можно предположить, что подлинность сотворённого мира связана с устойчивостью его причин. Мир, в котором каждое болезненное последствие отменялось бы отдельным вмешательством, был бы похож не на самостоятельную реальность, а на непрерывно исправляемую декорацию. Возможно, Творец полагает не иллюзию мира, а действительность, процессы которой обладают собственной силой и имеют реальные последствия.

Однако это предположение объясняет лишь возможную ценность устойчивого порядка. Оно не объясняет меру страдания. Не отвечает на вопрос, почему устройство жизни оказалось именно таким. Не позволяет сказать, что боль желанна Творцу сама по себе. Поэтому подобное предположение не может служить завершённой теодицеей.

Особенно важно не объяснять всё страдание одной человеческой свободой.

Животное не страдает потому, что совершило нравственный проступок. Болезнь не принимает решения причинить вред. Стихийное бедствие не обладает намерением. Боль и смерть существовали в истории жизни задолго до появления человеческой личности и её нравственного выбора.

Природное страдание нельзя без остатка вывести из человеческого эгоизма. Но отсюда не следует, что различие между страданием и моральным злом несущественно.

В существующем мире жизнь связана с уязвимостью перед болью, болезнью, утратой и смертью. Эти явления могут разрушать жизнь, вызывать ужас и ставить под сомнение нашу способность доверять её Источнику. Однако моральное зло начинается там, где личная воля перестаёт признавать самостоятельную ценность другого существа и сводит его к средству для собственных целей.

Человек не создаёт саму возможность боли, но способен использовать её во зле: намеренно причинять и умножать, присваивать чужое страдание и обращать чужую слабость себе на пользу. Он может оправдать собственную жестокость пережитым страданием и превратить свободу в право распоряжаться другим.

Для этого не обязательно совершать преступление. Зло может проникнуть в поступок, который внешне остаётся добрым. Помощь способна стать основанием для власти. Служение — способом утвердить свою значительность. Забота — требованием благодарности. Стремление к справедливости — оправданием ненависти.

Само желание жить, сохранять себя, быть признанным и расширять собственные возможности ещё не является злом. Эта сила естественна. Без неё человек не смог бы действовать, создавать, защищать близких и отвечать за доверенное ему.

Проблема начинается не в существовании этой силы, а в её направлении.

Она может быть обращена к другому человеку, к общему делу, к продолжению жизни за пределами собственного интереса. Но она может замкнуться на себе. Тогда человек начинает измерять всё происходящее тем, насколько оно подтверждает его значительность, безопасность и правоту.

Слабость сама по себе не является злом. Но зло проявляется, когда человек делает из собственной слабости право не видеть другого.

Служение может приносить реальное благо другому и одновременно питать гордыню служащего: доброе следствие поступка само по себе ещё не свидетельствует о чистоте намерения.

Поэтому человеку недостаточно однажды выбрать правильный поступок. Намерение способно изменяться внутри самого добра. Чем больше человек делает для других, тем легче ему поверить, что сделанное принадлежит ему не только как труд, но и как нравственное превосходство.

Возникает потребность не просто в результате, а в признании собственного авторства.

Человек уже не только хочет принести пользу — он начинает нуждаться в том, чтобы польза пришла именно через него. Чужой успех переживается как угроза, даже если достигает той же цели, которой он якобы служил.

Так зло обнаруживается не только в очевидной жестокости. Оно проявляется в присвоении добра, в замыкании воли на себе и в незаметной подмене цели собственной значительностью.

Человек способен заметить это изменение, но попытка исправить его одной силой воли сталкивается с внутренним пределом. Та же воля, которая пытается победить гордыню, может начать гордиться своим смирением. Признание вины может стать новой формой превосходства. Даже покаяние можно использовать для восстановления желаемого образа себя — теперь уже особенно честного, глубокого и духовно опытного.

Поэтому внутренняя работа не сводится к самонаблюдению и самодисциплине.

Человек может увидеть направление своей воли, перестать его оправдывать и начать менять поступки. Но здесь я вижу предел собственных усилий: направление воли невозможно до конца исправить тем же движением воли, которое само нуждается в исправлении.

На этой границе собственных возможностей для меня начинается покаяние.

Покаяние — не перечисление проступков и не передача Творцу сведений, которые Ему будто бы неизвестны. Оно не обязательно требует произнесённых слов. Иногда слова даже мешают, потому что позволяют человеку продолжать управлять происходящим: подбирать формулировки, оценивать степень своей искренности и наблюдать за собой со стороны.

Обращение может быть внешне совершенно тихим. В том предельном переживании, которое я здесь называю покаянием, внутри человека не остаётся места ни для самооправдания, ни для будущих дел, ни даже для мысли о том, будет ли он прощён. Он видит направление собственной воли и больше не может согласиться оставаться таким.

Это ещё не исправление. Это просьба об исправлении.

Свобода в этот момент проявляется не как способность самостоятельно переделать себя. Она сохраняется в минимальной, но неотчуждаемой точке личного ответа: продолжать защищать обнаруженное в себе или перестать его защищать; превратить увиденное в повод для самосожаления или обратиться к Творцу; потребовать подтверждения собственной правоты или попросить изменить то, что уже невозможно честно назвать правым.

В моём понимании, обращаясь к Творцу, человек не создаёт и не завершает собственное исправление. Он свободно открывается действию Творца, но это открытие не отменяет его дальнейшего участия во внутренней работе.

Я не знаю, как совершается ответ Творца. Не думаю, что его можно описать как внутренний механизм. Иногда человек переживает ясность, в которой привычные противоречия временно исчезают и правильное направление становится очевидным прежде всякого рассуждения.

Но такое состояние нельзя присвоить. Его невозможно превратить в заслугу, вызвать по своему желанию или использовать как доказательство собственной избранности.

Оно может уйти.

И его уход, возможно, не менее важен, чем его появление. Пока ясность наполняет человека, правильный поступок может казаться почти естественным. Внутренняя работа в полной мере начинается тогда, когда прежняя обыденность возвращается, а выбранное направление приходится сохранять без особого чувства, без внутреннего подъёма и без уверенности в собственной правоте.

Внутренняя работа состоит не в удержании однажды пережитого состояния, а в готовности снова замечать отклонение. Признавать причинённый ущерб, не требуя немедленного прощения. Возвращать другому принадлежащее ему. Исправлять то, что ещё возможно исправить. Не использовать невозможность полного возмещения как повод не делать ничего.

Покаяние не отменяет последствий. Исправление намерения не возвращает умерших, не стирает нанесённую рану и не обязывает пострадавшего восстановить прежние отношения. Оно меняет направление человека, но не переписывает прошлое.

Поэтому внутренняя работа не заканчивается ощущением близости Творца. Она продолжается в поступках, совершаемых после того, как это ощущение исчезло.

Она также не требует перестать видеть страдание мира. Доверие, приобретённое ценой равнодушия к чужой боли, было бы ещё одной формой самообмана. Нравственное исправление одного человека не отвечает на вопрос о болезни, смерти и страдании живых существ.

Внутренняя работа не решает теодицею. Она только не позволяет использовать её нерешённость как оправдание собственного участия во зле.

Я не могу объяснить, почему благой Творец допускает всю меру природного страдания. Но я также не могу сделать это страдание доказательством того, что Творца нет или что Он безразличен.

Для меня доверие возникает не из законченной схемы мира, а из внутреннего ощущения присутствия Творца как Источника бытия и добра. Это не научное доказательство и не знание, которое я вправе навязывать другому. Это основание личной надежды.

Для меня эта надежда имеет христианское основание и связана со Христом. Я понимаю эту связь не как формулу, делающую всякую боль понятной, а как убеждение, что Творец не остаётся внешним наблюдателем человеческого страдания и что смерть не обладает последним словом.

Победа над смертью ещё не объясняет каждую смерть. Но она не позволяет принять смерть за окончательный смысл сотворённого мира.

Я не знаю, каким образом завершится история творения и что именно означает его окончательная целостность. Я могу лишь надеяться, что существующий мир не является последней мерой Замысла, а пережитая боль не исчерпывает судьбу того, кто её пережил.

Это надежда, а не разгадка.

Она не запрещает человеку спрашивать, спорить и отказываться от преждевременного примирения. Возможно, честное несогласие ближе к вере, чем объяснение, произнесённое только для того, чтобы защитить Творца от человеческого вопроса.

Творец не нуждается в нашей риторической защите. Но страдающий нуждается в том, чтобы его боль не превращали в довод.

Поэтому я не могу закончить утверждением, что всё происходящее необходимо и правильно. Я этого не знаю.

Я могу обозначить только направление.

Человек не обязан объяснить весь мир, чтобы перестать умножать зло. Но, увидев чужую боль, он уже не может честно сделать вид, что вопрос об устройстве мира решён.

Между ответственностью за то, что зависит от человека, и вопросом, на который он не обладает окончательным ответом, совершается внутренняя работа.

Она начинается с готовности увидеть собственное участие во зле, продолжается свободной просьбой об исправлении и подтверждается поступками, которые не требуют признания и награды.

Она не уничтожает вопрос о страдании.

Она не позволяет прятаться за ним.