Перевод статьи Ребекки Дилтс «Strikes and Aftershocks: A PhD, Motherhood, and the Wildcat Strike at UC Santa Cruz», опубликованной на Long-Haul

В своей статье Ребекка Дилтс рефлексирует, как академическая карьера сталкивается с жёсткой социальной реальностью. Опыт Ребекки в Калифорнийском университете в Санта-Крузе (UCSC) обнажает проблемы, универсальные для любого академического сообщества: прекаризацию труда молодых учёных, «стеклянный потолок» для матерей в науке и сложности совмещения научной карьеры и личной жизни. Многие американские аспиранты вынуждены совмещать написание диссертации с преподаванием. В противном случае им просто не выжить. Американская академия в целом держится на низкооплачиваемом труде аспирантов и аспиранток.  Зарплат и стипендий может не хватать даже на покрытие аренды жилья. Для российского читателя этот текст важен как пример низовой солидарности в условиях, когда карьерные перспективы вступают в острое противоречие с правом на достойное существование. В своем тексте Дилтс обсуждает, каким образом профсоюзный опыт помог ей переосмыслить практическую важность коллективных действий.

Когда осенью 2015 года я начала обучение в аспирантуре по литературе в Калифорнийском университете в Санта-Крузе, я не знала, что мои интересы будет представлять профсоюз. На презентации для будущих аспирантов я не придала профсоюзу значения. Тогда меня занимали лишь учебная программа и мои новые сокурсники; мне казалось, мой «духовный путь» уже у подножья литературной вершины. В общем, меня не волновало сообщество и коллективизм. Я заботилась лишь о себе и собственных амбициях.

Я мечтала об аспирантуре по многим причинам. Ещё будучи студенткой, я влюбилась в атмосферу академической среды. Я чувствовала, как лекции по философии и литературе меняют моё мышление и мировосприятие. В свою очередь, я романтизировала жизнь своих профессоров. Сыграли свою роль и личные причины: мои родители познакомились в аспирантуре Гарварда, но оба бросили её. Какая-то часть меня хотела завершить то, что они не смогли.

Принимая решение об этом обучении, я, как и многие другие, верила, что окажусь за надёжной стеной из идей и мыслей. Мне казалось, что эта жизнь вне обычной работы, вне той рутины, в которую погружено большинство людей. Когда я наконец поступила в аспирантуру, я оказалась в плену у того же «магического мышления», что и другие, поверила, что несмотря на все странности, которых становилось всё больше и больше, я обязательно преуспею и получу постоянную позицию, обязательно взойду на вершину этой призрачной башни мечты. Однако за три года обучения надежды на академический успех начали таять. Рабочих мест в моей области стало меньше, чем когда-либо, а финансирование на факультете неумолимо сокращалось. Вместе с другими студентами нам приходилось преподавать каждую четверть, что практически лишало нас возможности заниматься собственными серьёзными исследованиями. Из-за низкого набора на курсы по литературе преподавательских возможностей становилось всё меньше и меньше, так что получить даже такую позицию уже казалось удачей. Фокус сместился с вопроса «как остаться» на то «как уйти», как скорее закончить аспирантуру, чтобы не копить долги по студенческим займам и кредитным картам, и по возможности перейти в другую сферу деятельности.

В потрясающей книге Джона Уильямса «Стоунер», романе о любви человека к академической среде и дальнейшем его разочаровании в ней, есть сцена, где старший аспирант спрашивает новичков: «Вы когда-нибудь задумывались о том, что такое Университет на самом деле?». Затем он опровергает их представления о том, что университет является «общим ульем», в котором люди творят, и «орудием добра»,  и заявляет, что на самом деле университет — это «убежище».

Примерно в середине обучения у меня всё чаще стало возникать чувство, что университет сводит меня с ума. Хотя в 21 веке — в отличие от начала 20-го, когда разворачивается действие романа «Стоунер» — Калифорнийский университет скорее начал напоминать финансовую пирамиду, чем убежище: систему, устроенную так, чтобы принимать всё больше аспирантов для проверки работ и выполнения рутинных задач, и выпускать при этом всё меньше учёных.

По мере того, как возможности продолжения академической карьеры таяла, во мне начало расти совершенно иное, почти противоположное желание — стать матерью. Когда я поступила в аспирантуру в свои двадцать с небольшим лет, я сопротивлялась идее материнства. Оно казалось мне несовместимым с теми теориями, которые увлекали меня, с авторами, особенно женщинами, которыми я восхищалась. Например, диссертацию я решила посвятить группе писательниц, живших в Париже на рубеже веков: они вели бунтарский образ жизни, имели множество любовных связей и никогда не заводили детей. Материнство казалось ловушкой для женщин. Я верила: мне ни за что не стать тем писателем или мыслителем, которыми я стремилась стать, если у меня появятся дети. Я была убеждена, что моя родная мать пожертвовала своей интеллектуальной жизнью и своими амбициями, когда родила детей.

Однако на третьем году аспирантуры мир стал казаться мне совсем другим, не таким, как раньше. Идея стать частью совершенно иного акта творения начала притягивать меня. Несмотря на чувство стыда за столь резкую смену позиции, за то, что принимаю на себя традиционную женскую роль, я всё же забеременела от аспиранта, с которым мы поженились пару лет назад.

Затем, на ранних этапах моей беременности, появилось нечто новое —  движение, выступающее против сложившихся в университете условий. Хотя я знала, что другие аспиранты — особенно на моём департаменте и в гуманитарных науках в целом — сталкиваются с проблемами финансирования и неопределёнными карьерными перспективами, я почти не задумывалась о том, насколько сильно многие из них чувствуют себя на столько же прекарно. Или мне казалось, что даже если это так, они каким-то образом научились с этим справляться, будь то за счёт семейных денег или другими способами, и держатся благодаря собственным амбициям или тому самому «магическому мышлению». Мысль о том, что что-то вообще может измениться, даже не приходила мне в голову, как и мысль о том, что этот непонятный профсоюз, о котором я никогда не думала, может стать частью этих изменений. Но на пятом месяце беременности, осенью 2019 года, я начала получать письма от профсоюзного представителя из моего департамента с призывами приходить на митинги и требовать повышения заработной платы для аспирантов, чтобы она соответствовала стремительно растущей стоимости жизни в Санта-Крузе.

Жилищный вопрос, в частности, становился для студентов всё более серьёзной проблемой, независимо от того, были они одиноки или имели детей. Статистика показывала, что арендная плата и цены на жильё в Санта-Крузе были одними из самых высоких в мире, и стресс, связанный с необходимостью оплачивать непомерную аренду, шёл рука об руку со стрессом от самой программы: отсутствия финансирования, мизерных зарплат, невозможности продолжить обучение по программе и невозможности покинуть ее. Аспиранты говорили об этом постоянно. Зачастую было сложно даже нанять преподавателей на постоянную ставку в университет, особенно тех, кто приезжал со Среднего Запада или из южных штатов США, когда они узнавали о ценах на жильё. Но, как и раньше, я даже не предполагала, что с этим вообще можно что-то сделать. И наше решение завести ребёнка в такой ситуации многим казалось ошибкой.

Тем не менее, мы вышли на митинг. А потом — на следующий. И ещё очень и очень много людей сделало то же самое. Потом мы начали ходить на собрания, посвящённые нашим дальнейшим действиям, и собрания становились всё более многочисленными. Очень скоро была объявлена забастовка.

Интенсивность энергии, которая бурлила в тех пространствах, и те формы деятельности, которые возникали там, казались таким же чудом, как и беременность. Всё развивалось так стремительно и, казалось, жило собственной жизнью. 

Однако моя неосведомлённость относительно профсоюза никуда не исчезла. Я по-прежнему не понимала, как он устроен на уровне всего штата,  его структуру, и плохо представляла политические игры, когда дело касалось нашего кампуса в Санта-Крузе. Мне также не была понятна роль нашей университетской ячейки в контексте профсоюза и других кампусов Калифорнийского университета. Я не осознавала, в какой степени именно мы были теми, кто идёт против системы, играя не всегда по правилам. Поэтому я, конечно, не понимала, что именно означает несанкционированная забастовка — та самая, которая в итоге была объявлена в Санта-Крузе. Я знала лишь то, что нас много, и мы движемся к чему-то общему, и это ощущалось совершенно иначе, нежели та замкнутая среда, в которой мы существовали на семинарах, пытаясь переспорить друг друга или разгромить чужие идеи. 

Когда началась забастовка и преподавать больше не было необходимости, почти каждый день своей развивающейся беременности я проводила на пикетах, уходя лишь на приёмы к врачу и за продуктами.

Люди часто подходили ко мне и спрашивали, каково мне — неповоротливой беременной женщине — быть здесь, на пикете, где временами дело доходит до насилия со стороны полиции. Но я не ощущала своё присутствие как нечто странное, потому что это казалось мне именно тем, что я должна делать: ощущать, как растут сразу две важные вещи.

Тем временем, забастовка всё разрасталась. Она начала привлекать внимание на национальном уровне. Берни Сандерс выразил свою поддержку в Твиттере. На пикетах появилась пресса. Меня и моего мужа иногда просили выступить с речью, а после написать колонку для газеты Washington Post. Кто вообще мог подумать, что беременные женщины станут участвовать в забастовке, да ещё и несанкционированной, а потом — лишатся работы? Но опять-таки, как я попыталась выразить в колонке для Washington Post это казалось единственным логичным способом улучшить наше положение.

Затем, в середине марта 2020 года, забастовка фактически прекратилась из-за пандемии COVID-19. А в последний день марта 2020 года на свет появился мой сын, после трёх дней родов. Всё в моей жизни и в жизни других людей было совершенно не тем, что мы планировали и на что надеялись.

Когда эйфория и одновременно с этим ошеломление от начала материнства прошли, а мир остался всё в той же ужасающей неопределённости, и те из нас, кто участвовал в забастовке, столкнулись с дисциплинарными мерами и судебными исками, мне пришлось задуматься о будущем. Смогу ли я закончить аспирантуру? Как? С появлением ребёнка нам понадобилось больше денег. Как мы могли их заработать? Когда я получила письмо о работе на полставки в рамках профсоюза по всему штату, я подала заявку, при этом по-прежнему оставаясь довольно неосведомлённой относительно связи профсоюза и нашего университета и того, что означает работать на профсоюз. Я думала лишь о своём шансе на эту работу, ведь я принимала участие в забастовке, при этом не будучи одним из её лидеров, которые, скорее всего, воспринимались бы как слишком радикальные.

Я получила работу на полставки в профсоюзе. Я защитила диссертацию и получила PhD по литературе. Однако из-за пандемии никакой церемонии вручения не было: свой диплом я получила по почте. Это стало одним из самых разочаровывающих моментов в моей жизни.

Из-за отсутствия других вариантов я вновь вышла на рынок труда в академической сфере, как делала год назад, перед забастовкой, — но на этот раз в условиях локдауна. Работу я не получила.

Зато мне предложили постоянную работу в профсоюзе, и я согласилась

Моя роль в профсоюзе изначально была связана с надеждой и возможностью организовывать работу вокруг требований, которые были у аспирантов-родителей. Я понимала, что меня наняли не только из-за участия в забастовке 2020 года, но также потому, что я была беременной женщиной, когда принимала участие в этой забастовке, и недавно стала матерью. Я приступила к работе с надеждой создать эффективно работающую группу родителей и опекунов, а также сделать медицинскую страховку для членов их семей одним из основных требований при следующих переговорах по контракту (до сих пор аспиранты в Калифорнийском университете вынуждены платить тысячи долларов из своего кармана за страхование своих детей или супруга). 

Я пыталась это сделать. Я старалась создать рабочую группу на уровне штата и объединить людей вокруг требований по медицинскому страхованию.  В кампусе Санта-Круза уже была группа родителей-аспирантов, принимавших участие в несанкционированной забастовке — многие из них стали моими друзьями. Они уже были организованы и активно поддерживали требование о страховке, как и в целом выступали за улучшение условий для аспирантов с детьми. Мы организовали «шествие с колясками», которое собрало много участников и даже привлекло некоторых молодых учёных-родителей — членов группы, которые обычно не участвовали в большинстве инициатив. Однако в других кампусах практически не было попыток сделать что-то подобное, а большинство сотрудников, с которыми я работала, казались совершенно не заинтересованными и не впечатлёнными ни маршем, ни любой другой родительской активностью, о которой я сообщала. В итоге требование страховки не дало больших результатов, потому что родителей-аспирантов было слишком мало. Но требования, которые заинтересовали более широкую аудиторию, получили поддержку и были реализованы.

В 2022 прошла ещё одна забастовка — в этот раз санкционированная профсоюзом на уровне штата и включающая все кампусы Калифорнийского университета. Дни моего участия в пикетах, будучи беременной, давно прошли: для меня стали очевидными политические разногласия между Санта-Крузом и профсоюзом штата, а последствия несанкционированной забастовки вышли на первый план. Эти разногласия были как личного, так и политического характера: я уже не была студенткой и рядовым членом — я была работницей профсоюза. Хотя я не боролась за требования, которые напрямую влияли бы на условия моей работы или контракта, я всё равно в каком-то смысле боролась, чтобы сохранить свою работу; роль сотрудницы профсоюза оказалась гораздо более запутанной, чем я могла предположить. Я пережила это, но давление, связанное с огромными разногласиями в организации между Санта-Крузом и профсоюзом штата, почти сломало меня. Успех несанкционированной забастовки показал, что в Санта-Крузе был очень хорошо организованный единый руководящий корпус среди рядовых членов, в то время как большинство других кампусов не могли этим похвастаться; их подходы к организации в основном определялись штатными сотрудниками, и моя задача, по мнению моего начальства, заключалась в том, чтобы делать то же, что и остальные. Но это никогда бы не сработало в Калифорнийском университете в Санта-Крузе, и мои попытки объяснить, что кампус будет, по крайней мере иногда, идти своим путём в забастовке и в организационной работе, независимо от моих или чьих-либо ещё действий, чаще всего встречали недоверие.

Также я чувствовала себя отчуждённой со всех сторон в роли матери: я уже не была частью той сплочённой группы родителей-аспирантов, которая сложилась, потому что я больше не была студенткой, и наши условия работы и жизни больше не совпадали.

На своей работе в то время я была единственной сотрудницей, у которой был ребёнок, и было неловко объяснять, почему мне, например, трудно посещать рабочие встречи, проводимые в любое время суток и часто по выходным во время забастовки.

Спустя шесть месяцев после окончания забастовки я с облегчением перешла на исследовательскую должность, я больше не являюсь организатором и не связана с Калифорнийским университетом.

Уход от организаторской деятельности в Калифорнийском университете был мне необходим. Я была истощена ментально и физически забастовкой и постоянным разрешением конфликтов между Санта-Крузе и профсоюзом штата. Но перейти к роли исследовательницы также значило для меня лишиться моего времени в университете и энергии, вложенной в организацию. Больше не быть аспирантом и прекратить работу в профсоюзе означало окончательно покинуть академическую сферу. И то, что я перестала быть организаторкой в профсоюзе, означало, что я больше не участвую в забастовках. Во время забастовки в 2024 году я испытывала одновременно тоску и облегчение. Также мне потребовалось много времени, чтобы ослабить свою привязанность к академии; вместе с грустью я ощущала собственную неудачу, когда коллеги и друзья объявляли, что действительно нашли академическую работу.

На сегодняшний день я довольна, что мне удалось покинуть академию.  Во многом я благодарна за возможность состоять в профсоюзах и организаторском составе  — мирах, которые я теоретически поддерживала, но о которых не знала полностью, и принципы которых я практиковала не до конца, а также не осознавала их значимость. Сейчас я понимаю, насколько они важны. Однако всё это сложнее, чем кажется на первый взгляд. Получила бы я работу в профсоюзе, если бы не была матерью? Продолжила бы я пытаться получить академическую должность, преподавать, оставаться в мире, против которого я в каком-то смысле боролась, участвуя в забастовке? У меня нет ответа на эти вопросы, но я знаю, что мой взгляд на мир изменился, мне открылось множество нюансов, которые я не видела, пока не родила своего ребёнка. Я знала, что материнство подразумевает высокий уровень самоотверженности, и именно поэтому мне казалось правильным избежать это, если я хотела писать, учиться или заниматься искусством. Но все оказалось совсем иначе, чем я себе представляла: намного глубже и сложнее, гораздо запутаннее. Я хотела стабильный доход и медицинскую страховку для своего ребёнка. Я так устала от многолетней прекарности. Я хотела чего-то другого.

Моя деятельность в академии, участие в забастовке 2020 года, работа в Калифорнийском университете, ещё одна забастовка и материнство — все они объединены общим похожим чувством, о котором я даже не задумывалась, пока не стала матерью: ощущение утраты и вместе с тем появление чего-то нового — конечность моментов, которые нельзя вновь пережить, и в то же время — горизонты всё новых и новых возможностей.

Перевод: София