Несколько дней назад в Гаарец вышел небольшой текст израильской журналистки Шани Литтман, где она осмысляет свой личный опыт переживания и переосмысления израильской идентичности в США и в Израиле. Точка Встречи перевела для вас ее размышления.

Как я могу вернуться в Израиль? За границей израильская идентичность стала почти клеймом. Но и возвращение домой не приносит облегчения.

Если бы я жила в конце XIX века и хотел добраться с восточного побережья США до Османской Палестины, дорога заняла бы около четырех недель. Нужно было бы плыть на пароходе, ехать на поездах, переправляться на пароме, снова садиться на поезд, ждать в Марселе, а затем плыть через Средиземное море в Яффу. Четыре недели в пути — вполне разумный срок, чтобы постепенно перейти из одного мира в другой и успеть к этому переходу привыкнуть.

В 2026 году перелет из Бостона в Израиль занимает всего десять часов. Этот переход происходит слишком быстро и резко. Телу требуется пара недель, чтобы приспособиться, а душе, возможно, еще больше времени.

Я провела за границей одиннадцать месяцев, что совсем недолго. И все же по возвращении меня поразили клубы сигаретного дыма у выхода из зала вылета аэропорта Бен-Гурион, разбитый тротуар и пустые клумбы — во всем этом чувствовалась какая-то агрессия. Здесь жарко, а еще запущенно, грязно и повсюду слышны крики.

Меня так и тянет превратить поездку по улицам Тель-Авива в метафору. Город словно распорот: его внутренности выставлены наружу, из них лезут тараканы и крысы, а вокруг идет бесконечный ремонт. Я пыталась сориентироваться в городе, который, как мне казалось, я знала как свои пять пальцев, но так никуда и не могла добраться. И один вопрос не давал мне покоя: как вообще можно сюда вернуться?

Я уехала на год в Кембридж, штат Массачусетс, учиться на журналистской программе при Гарварде. Перед отъездом меня со всех сторон засыпали предостережениями.

Мне говорили: сейчас не время быть израильтянкой за границей, и уж точно не в американском университете. Молодые люди в куфиях протестуют на университетских лужайках. Повсюду антисемитизм, антиизраильские настроения, пропалестинская активность. Тебе придется объясняться — защищать Израиль. Или, наоборот, критиковать его. Спрятать все, что выдает в тебе израильтянку. Или, наоборот, подчеркнуть это. Не говори на иврите. Извиняйся по-английски.

Объясни, что и здесь есть люди с либеральными взглядами, что не все мы ненавидим арабов. Что у нас есть на это право — Библия, Герцль, Холокост, 7 октября. Что партнера для подписания мира нет. Что партнер для подписания мира есть. Что оккупацию нужно прекратить. И что ты скажешь насчет геноцида?

За год в Кембридже я ни разу не столкнулась с антисемитизмом. Никто не кричал мне вслед “от реки до моря”. Но не раз я чувствовала, насколько сам факт того, что я израильтянка, становился препятствием. Стоило об этом сказать вслух, и воцарялась тишина.

Есть вещи гораздо хуже открытых столкновений: избегание, игнорирование, отвращение, которое незаметно просачивается наружу. Постепенно начали появляться тревожные признаки. На одном академическом форуме люди стали избегать разговоров со мной, стоило мне сказать, откуда я. А художественный проект о жизни в Израиле во время войны каким-то образом просто исчез из анонсов.

Еще больше меня удивляло то, что мои коллеги по программе — американские и иностранные журналисты — избегали сколько-нибудь серьезного обсуждения вопросов, связанных с войной и палестино-израильским конфликтом в целом. Даже когда США были непосредственно вовлечены в происходящее, например, когда под давлением Дональда Трампа было заключено соглашение о прекращении огня в Газе и освобождены израильские заложники, или когда США и Израиль нанесли удары по Ирану, — среди 22 американских и иностранных журналистов и их партнеров, тоже работавших в этой сфере, почти невозможно было найти человека, готового открыто это обсуждать.

Постепенно я поняла, что никому особенно не хочется говорить об этой головной боли под названием “Израиль/Палестина”, во всяком случае, не с израильтянами. Для кого-то эта тема была слишком далекой, сложной и не особенно интересной. Возможно, некоторые мои коллеги и хотели ее обсуждать, но боялись сказать что-нибудь не то. А другие из вежливости старались скрыть свою откровенную неприязнь к сегодняшнему Израилю.

Я также допускаю, что дело может быть просто в моих не самых выдающихся социальных навыках, и потому я не могла с уверенностью сказать, чем именно было вызвано это ощущение холодности.

Но вывод был очевиден: неважно, кто ты, в какой газете работаешь, за кого голосовала и готова ли считать действия Израиля в Газе геноцидом. Ты все равно израильтянка, а израильская идентичность превратилась в клеймо. Ее стыдятся, как кожной болезни или неприятного запаха. О ней не говорят и предпочитают держаться на безопасном расстоянии.

Это стало для меня настоящим потрясением и вывело меня из платоновской пещеры, в которой до этого формировалось мое представление об израильской реальности. Наша проблема не в том, что нас ненавидят, а в том, что многие больше даже не считают нужным разбираться, что здесь происходит, и задумываться о том, можно ли вообще помочь нам найти выход, и если да, то как.

Израиль словно резиновая лодка, когда-то привязанная к кораблю либерального Запада. Но трос, связывавший их, оборвался, или его намеренно перерезали, и теперь лодка дрейфует в океане, пока корабль постепенно удаляется. Плывите сами, вы и ваша “тотальная победа” — словно говорит нам мир. Разбирайтесь со своими проблемами сами. Или не разбирайтесь. Какая разница?

Я больше не могу отделить себя от израильской истории. Моя личная жизнь исчезла, осталось только политическое. Массовые убийства жителей Газы израильской армией, еврейский терроризм на Западном берегу, расистское законодательство, упорное стремление сохранить режим еврейского превосходства — ни одна из этих мыслей не отпускает меня ни на минуту с утра до ночи. Вот кто я теперь.

Больше ничего не удается вытеснить, больше невозможно жить обычной жизнью под этой темной тучей и делать вид, что ее нет. Это все, что осталось. Именно такой меня видят окружающие. Я увидела в их глазах свое уродливое отражение, словно почувствовала собственный запах их ноздрями, и меня это потрясло.

Потом я вернулась в Израиль. Но пелена, искажавшая реальность и позволявшая мне существовать в привычной апатии, уже спала. Стоит однажды увидеть себя глазами других и понять, что твоя израильская идентичность вызывает у окружающих лишь чувства в диапазоне от отвращения до жалости, уже трудно вернуться в прежнюю уютную пещеру.

Очень велик соблазн замкнуться в себе, остаться среди своих. Меня не пугают ни грязь на улицах, ни агрессия на дорогах. Куда больше пугает то, как быстро ко всему этому привыкаешь и начинаешь забывать — снова погружаешься в спасительную сосредоточенность на себе и апатию, в привычную политическую борьбу, которая разворачивается между левыми, отстаивающими еврейское государство, и правыми, стремящимися к еврейскому превосходству.

“Не погружайся в это, не привыкай”, — снова и снова повторяю я себе. И не забывай того, что уже поняла, даже если спустя шесть недель на палестинском побережье это приятное, убаюкивающее чувство принадлежности снова начинает затуманивать сознание.

Подписаться на телеграм | Подписаться на инстаграм | Задонатить Точке Встречи