Для начала, что такое внутренний объект. Поскольку сам феномен как буд-то бы понятен, но смысл его не очевиден.

Внутренний объект — это любая наша внутренняя репрезентация, которая вызывает у нас эмоциональную реакцию и к которой мы как-то относимся, например принимаем, любим, стыдимся, ненавидим, раздражаемся, испытываем вину или завидуем.

Сразу нужно сказать, и здесь мы вступаем на зыбкую почву неочевидностей, что внутренний объект идентифицируется не столько через представление (например, мы закрыли глаза, что-то или кого-то представили и испытали любовь или злость — хотя и так тоже можно идентифицировать внутренний объект, хотя и сложнее), сколько через проекцию.

В проекции динамика внутреннего объекта очевиднее, но если мы плохо дифференцируем/ментализируем внутренние процессы и внешние, то внутренний объект как бы "прилипает" к реальному человеку и мы думаем, что испытываем ненависть или любовь именно к этому человеку и именно так, как мы испытываем это чувство — но всегда стоит искать за внешней динамикой динамику внутреннюю, и наше отношение с реальным человеком, первично касается нашего отношения с внутренним объектом.

Именно поэтому — сейчас скажу страшную вещь — мы всегда имеем дело с внутренними фигурами, и никогда напряму с реальными людьми…

Динамика внутренних объектов связана с ранними отношениями с первичными формами привязанности. Кто и как о нас заботился в самом начале нашей истории? Когда в нашей психической реальности не было ничего, кроме странного обжигающего света, каких-то звуков, недифференцированных прикосновений и размытых фигур. И в этом хаосе к-то-то нас брал, возможно прижимал к себе, среди холода мы чувствовали тепло, мы чувствовали какие-то успокаивающие запахи, какие-то звуки, которые были нам возможно приятны и раздавались над самым ухом. Нам возможно были приятны прикосновения, на основании которых мы впоследствии сформировали более-менее устойчивую границу своего Я и систему представлений о себе.

И вот та или те фигуры, которые все это проделывали с нашим телом в самом начале нашей истории, постепенно превратились в наши внутренние фигуры — репрезентации внешних фигур.

Закономерность здесь простая — какими были внешние фигуры в своей активности в отношение нас — такими будут и их репрезентации в нашей психике. И в зависимости от качества этих репрезентаций и их дефицитарности, мы выстраиваем/формируем систему компенсаторных механизмов, которые, стабилизируясь, превращаются в структурные компоненты нашей личности, нашего Я и нашего характера. По сути, то, что мы называем характером личности — это система компенсаций и защит, которые связаны с угрозами и дефицитами, исходящими от внутренних репрезентаций внешних фигур.

Одиночество также начинается в самых ранних отношениях.

По сути, то, что называется объектные отношения — это естественная, врожденная попытка преодолеть тотальность того одиночества, с которым сталкивается младенец.

Но парадокс в том, что в зависимости от того, как нас приняли в этот мир, так мы и будем в дальнейшем выдерживать и проживать опыт одиночества. Способность быть одному развивается всегда в присутствии другого. Способность выдерживать одиночество связана с присутствием внутреннего содержания, достаточного, чтобы не чувствовать себя одиноким человеком наедине с собой — со своими переживаниями, мыслями, мечтами, идеями.

Ощущение безопасности всегда возникает в присутствие значимого другого (если он способен обеспечить это чувство) и становится внутренней точкой опоры для всей последующей жизни. Младенец постепенно учится одиночеству, учится выдерживать его если в контакте с материнской фигурой он чувствует:

• безопасность,
• покой,
• надежность,
• предсказуемость.

У Винникота: метафора "достаточно хорошей матери". Мы должны понимать, что все подобные утверждения — они про реальную позицию женщины в отношение своего ребенка только наполовину. "Достаточно хорошая мать" — во втором своем контексте — это про внутреннюю репрезентацию. Про то, как образ матери будет репрезентирован в психике ребенка. Более того, когда мы говорим про "внутренний материнский объект" — это тоже не всегда про реальную женщину, которая выполняет функции мамы в отношение своего ребенка. В качестве "внутреннего материнского объекта" может выступать например домашняя атмосфера, образы предметов, чувства, мысли, образы — например мысли о том, что предстоят выходные и мы сможем куда-то отправится на прогулку, в театр, в кафе, на встречу с друзьями и пр. — можно рассматривать, как реализацию компонентов "внутреннего материнского объекта".

Но в реальной жизни мы конечно же так все это не думаем. И все выглядит гораздо проще. Но как сказала одна моя знакомая из прошлой жизни — проще уже было…

Если мама бросала в детстве — потом человек таскает ее за собой всю жизнь. От преследующей матери спасает только смерть, например, экзистенциальная, не всегда это буквальная смерть.

При нарушенной привязанности хороший объект не интернализирован или нестабилен. Одиночество тогда становится чем-то вроде постоянного падения в пустоту, связанную с отсутствием в жизни внутренней опоры.

Типы привязанности и одиночество.

Тревожная привязанность:

• панический страх одиночества,
• цепляние за отношения,
• гиперчувствительность к признакам отвержения,
• ключевая идея — "Лучше плохие отношения, чем совсем никаких".

Избегающая привязанность:

• дистанцирование от других,
• ключевая идея — "Мне никто не нужен" (контрзависимость),
• одиночество отрицается, но присутствует как скрытая тоска,
• близость пугает больше, чем изоляция.

Дезорганизованная привязанность:

• человека одновременно жаждет и боится близости,
• хаотичные отношения — сближение и бегство,
• одиночество непереносимо, но и отношения невыносимы.

Защитные механизмы. Какие защитные механизмы срабатывают у человека, сталкивающего с невыносимым чувством одиночества?

Расщепление:

• "Все хорошие, я плохой" — одиночество проживается как заслуженное наказание,
• "Все плохие, я хороший" — одиночество проживается как превосходство над другими.

Проекция:

• "Они меня отвергают" — проекция собственного самоотвержения;
• "Никто не хочет со мной общаться" — проекция собственной нелюбви к себе.

Проективная идентификация:

• бессознательно вызывает у других то, чего боится сам,
• холодность провоцирует отстранение других, и это сопровождается утверждением "Вот видите, я прав, меня действительно отвергают…".

Отрицание:

• "Мне хорошо одному" — при глубокой тоске по значимым контактам,
• компульсивная занятость, чтобы не сталкиваться с чувством одиночества.

Рационализация:

• "Люди недостойны моего внимания",
• "Я интроверт, мне не нужны отношения" — когда на самом деле за этим может скрываться страх близости.

Нарциссическое одиночество.

Грандиозность своего Я и обесценивание других формируют концепцию собственной изолированности — "Может ли вообще кто-то сравнится со мной, понять меня" (это почти как в песне у Хвостенко — "Мы всех лучше, мы всех краше, всех умнее, и скромнее всех…").

В случае нашего с вами нарциссического одиночества, мы сталкиваемся с невозможностью подлинного контакта из-за необходимости постоянной защиты нарциссического образа Я. Любые отношение ценны лишь тем, насколько они подтверждают наше Я, его ценность и грандиозность. Но не ради близости, контакта, открытости и наших собственных инвестиций в другого.

В условиях нациссической идентичности крайне сложно прийти к пониманию того, что существует фундаментальное противоречие внешней демонстрации и внутренней пустоты. Поскольку внутреннее всегда должно получить подтверждение в собственном наличии со стороны внешней значимой фигуры. Простая реплика и крайне непростое отношение — "Ты есть, ты существуешь, ты важен" — которой не получает ребенок и в силу такого недополучения вынужден укреплять свое Я собственными нарциссическими инвестициями, когда собственное Я замыкается на оболочке, внутри которой дефицит содержаний, на которые можно было бы опереться.

Поэтому — подлинное одиночество глубоко нарциссично.

Событие — это то, что превосходит сумму своих случайных причин (так у Кундеры, и так у Жижека).

Можно предположить, что в глубине нарциссической пустоты скрывается именно стыд, который и блокирует возможность нашей принадлежности другому/другой, возможность разделения с другим/другой экзистенциального опыта нашей подлинности, в основе которой лежит случайное стечение множества обстоятельств. У Кундеры — все возможно только однажды и только случайно, и вот такая одноразовость жизни с одной стороны облегчает ее (и проблематизирует стыд, поскольку стыд всегда только в голове и никто про его причины не знает кроме нас самих, — скажите, что у вас это не так? если вы стыдитесь чего-либо, знает ли кто-то еще о вашем стыде если вы сами не расскажете об этом…), но с иной стороны одноразовость жизни проблематизирует и подлинность — нет никакой уверенности в том, что-то, что было, было с нами именно так, как мы помним и было ли на самом деле, поскольку для другого, который тоже мог быть причастен к ситуации, его подлинность может оказаться совсем не такой как наша подлинность, — и кто тогда прав?

И быть увиденным в стыде рождает тревогу (если не ужас) — поскольку стыд всегда указывает на нашу уязвимость. Он возникает в месте, где наша защита/граница наиболее слабая. В месте стыда мы обнажены до предела. И чтобы избежать — стыда, уязвимости, беспомощности, собственной очевидности, — нам нужно поскорее исчезнуть…

Куда, если не в одиночество?!

Приближение к себе в современном кризисе объективной реальности — исследование невыраженных/подавленных/заблокированных чувств — для достижения внутренней подлинности: easap.org/feelings