Lethe Machina
Теория цифрового забвения, ритуализированного стирания и этики исчезновения
«У вод потока Леты они пьют… долгое забвение». — Вергилий, Энеида VI (6.713–715)
«…у реки Незабвенной… кто пил — всё забывал». — Платон, Государство X, «Миф об Эре» (621a–b)
«В условиях цифрового извлечения утрата сама оказывается утраченной». — Марк Фишер, «Медленное стирание будущего», Ghosts of My Life (2014)
«…всякое подобие моей речи, пожалуй, за исключением ритма, уничтожается». — Элвин Люсье, I Am Sitting in a Room (1969)
«Кассетная лента продолжает идти в тишине». — Сэмюэл Беккет, Последняя лента Крэппа (1958)
Прелюдия: река, которая больше не течёт
Лета — имя древней милости: вода, которая разжимает пальцы памяти. Ты пьёшь — и случившееся остаётся случившимся: ничего не стёрто, ничего не переписано, — но прошлое перестаёт быть навязчивым и липким. Оно больше не прилипает к коже настоящего, не тянет назад каждым неосознанным мимолетным движением. Оно становится переносимым: тем, что можно прожить — и отпустить, не предавая.
В этом смысле забвение, забывание — не недостаток и поломка. Это способность. Это искусство создания границ. Способность психики закрывать двери воспоминаниям — не из жестокости, из милосердия: чтобы жизнь могла двигаться дальше, не превращаясь в бесконечное повторение собственного осадка.
Но наш век построил другую гидрологию. Память больше не является потоком, течением — она становится инфраструктурой. Она хранит. Она сортирует. Она индексирует. Она ждёт. Прошлое не отступает — его складируют (Durham Peters, 2015). Его укладывают в контейнеры и ему приписывают номера. Оно лежит тускнея в холодном свете серверных, ни живое ни мёртвое, — готовое к мгновенному воскрешению, возвращению, в любую секунду, когда система решит, что “то самое время” настало.
Мы начинаем ощущать это телом. Память превращается в сервис. Фотография всплывает “не в тот день”, “в неподходящий момент“, как будто календарь лучше знает, что нужно чувствовать именно сейчас. Поисковая строка возвращает прежнего тебя так, будто это твоя актуальная версия. Карусель “воспоминаний” предлагает близость по расписанию — и отнимает у тебя право на собственный темп.
Насилие здесь редко бывает зрелищным. Оно почти всегда — накопительное. У тебя отнимают возможность дать вещам осесть. Прошлое прикасается к настоящему на чужих условиях: упакованное для циркуляции, откалиброванное под внимание, вырванное из живых связей. И вместе с этим исчезает привилегия забывать по-своему: решать, когда и как прошлому будет дозволено снова иметь значение.
Становится необходимым провести разделение. Воспоминание (recollection) — событие: неровное, телесное, интерпретативное; со сбоями, с лакунами, с непредвиденной нежностью и внезапной жестокостью. Оно всегда связано с ситуацией, которая заставляет смысл родиться заново. Оперативное извлечение (recall) — операция: повторяемая, индексированная, равнодушная. Внутри платформ оно больше не ждёт, когда его позовут. Оно просачивается в ленту, приходит без приглашения, вмешивается в жизнь, уведомляет.
Lethe Machina называет парадокс нашей эпохи. Мы мечтали о машинах, которые сделали бы исчезновение возможным: мягкое удаление, достойная тишина, право на окончание. Но наши основные инновации механизируют обратное: они дисциплинируют запоминание, расширяют власть следа и сжимают пространство для завершённости. И всё же в названии остаётся второй смысл: контр-машина, ещё не построенная — устройство, которое могло бы даровать угасание без фальсификации, исчезновение без насилия, тишину без отрицания.
Это не гимн амнезии. Некоторые записи защищают; некоторые свидетельства остаются минимальной ценой справедливости. Но цивилизация, которая делает тотальное удержание моральной привычкой, производит новое насилие: след становится вечно применимым, прежнее “я” — бесконечно транспортируемым, а завершённые отношения возвращаются с настойчивостью настоящего времени.
Проблема архитектурна. Она состоит не в том, остаются ли следы, — а в том, предлагают ли наши системы пороги: ослабление, затухание, ограничение доступа, право на “больше-не-действует”. Дальше —я предлагаю попытку наметить грамматику завершения: сделать видимыми инфраструктуры, которые умеют не только хранить, но и отпускать; не только помнить, но и позволять времени разжать хватку.
1. Новая танатология для интернета
Теория цифрового забывания начинается со сдвига в самой фактуре времени. В Памяти, истории, забвении Поль Рикёр (2004) трактует забывание как условие нарративности: как истончение, благодаря которому становится возможной компрессия — превращение пережитого в жизнь; не удержание его в виде инертного остатка. «Нарративная структура, общая для памяти и истории, — пишет он, — подтверждает этот закон необходимости забывчивости» (Ricœur, 2004).
Забывание, таким образом, оголяет интервал: становится возможной переинтерпретация; память может быть удержана, не доминируя; непрерывность — сохраниться, не превращаясь в насыщение. Это тонкий порог между удержанием и отпусканием. Когда этот интервал сжимается, архив густеет.
В «делириозной эпохе архивной лихорадки», как замечает Вольфганг Эрнст, «прежде подчеркнуто различённые качества линейного времени, принадлежащие символическому порядку времени (прошлое, настоящее и будущее), всё чаще складываются в одно — в сжатое, плотное настоящее» (Ernst, 2016). В режимах платформ эта плотность — уже не столько психологическая особенность индивида, сколько свойство инфраструктур, для которых приоритетом становится адресуемость.
Сохраняется то, что остаётся читаемым для систем извлечения: «у архива нет нарративной памяти, есть только вычисляющая» (Ernst, 2013).
Если архив лишь вычисляет, то и дистанция становится функцией вычисления. Цифровые инфраструктуры не уничтожают расстояние — они отдаляют расстояние от оперативного присутствия. Здесь уместно назвать то, что Зала Волчич и Марк Андреевич (2023) описывают как эстетику бесрамочности (framelessness): она делает это возможным — и в какой-то степени опасным (Volčič and Andrejevic, 2023).
Та же логика, которая питает 360-градусное сенсирование, тотальную ситуационную осведомлённость и мечту «собрать всё и сохранить навсегда», формирует и временную среду: прошлое захватывается без рамки, удерживается без горизонта, оказывается доступным без ситуативной перспективы, которая придала бы ему меру.
Подобно тому как беспилотнику нужен лидар, картографирующий окружение, потому что он не может положиться на ситуированную человеческую намеренность, платформы удерживают каждый след, потому что они не доверяют субъекту возможность судить о релевантности. Бесрамочность в пространстве становится бесрамочностью во времени. И именно она радикально меняет то, как обращаемся с завершением, с окончанием — проблему, которую классические погребальные архитектуры, возможно, понимали лучше нас.
1.1 Исчезновение исчезновения
Погребальные архитектуры — могилы, гробницы, мемориалы — выполняют двойную функцию: они сохраняют память, но что ещё важнее, фундаментальнее — посредничают. Они работают как интерфейсы между присутствием и отсутствием, переводя сырой факт утраты в читаемую структуру отношения: здесь лежит, здесь закончилось, здесь помнят, здесь дозволено угасать. Могила — символ границы; мемориал — социальный договор, который организует внимание, заботу, отпускание.
Цифровые инфраструктуры переворачивают данную логику. Удержание и реактивация становятся их состоянием по умолчанию. Мы сталкиваемся с этим постоянно: профиль переживает человека как устойчивый адрес; посты отрываются от исходного контекста и превращаются в объекты бесконечного переобрамления; изображения сохраняются как координаты в системе циркуляции, которая продолжается долго после того, как жизнь, которой они принадлежали, растворилась.
Чтобы понять, почему этот переворот так глубок, нужно отступить на шаг назад — к тому моменту, где память формируется через собственную экстериоризацию.
Понятие Бернара Стиглера — третичная ретенция (tertiary retention) — помогает обозначить этот процесс и его трансформацию (Stiegler, 1998). Память всегда была вынесена наружу — в орудия, письмо, аналоговые записи, — что делало возможным межпоколенческое обучение и то, что Стиглер называет «длинными цепями» смысла. Но когда вынесенная память расширяется без меры, когда следы остаются действенными, одновременно становясь семантически истощёнными, память не углубляется — она раздувается.
И именно это раздувание порождает танатологическую проблему. Когда третичная ретенция перестаёт быть возделанной почвой для длинных цепей смысла и превращается в инертную, вечно доступную грубую массу, она утрачивает способность различать живых и мёртвых — потому что онтологические категории системы не организованы вокруг конечности.
Следы продолжают существовать как информационные ревенанты: оторванные от воплощённых субъектов, всё ещё пригодные к употреблению в технических и экономических цепях, легко вызываемые поиском. И под этим — привычная политэкономия: следы становятся поведенческим излишком, добываемым для рынков предсказания, где удержание — бизнес-модель (Zuboff, 2019).
Из этой экономики вырастает карательная архитектура: постоянная доступность реактивации, лёгкость переконтекстуализации фрагментов. Память становится ответственностью-как-риском. Архив — уже не запись, а резерв: склад потенциального обвинения, потенциального стыда, потенциального пересчёта — ожидающий, чтобы его извлекли. Там, где у забывания нет инфраструктурной поддержки, у прощения нет порога, который мог бы его удержать. Время остаётся в режиме постоянного аудита.
1.2 Забвение, стирание, забывание: три темпоральности исчезновения
Если забывание — это атмосфера, без которой жизнь не дышит, то стоит спросить: какое исчезновение вообще возможно, когда эта атмосфера отравлена тотальным извлечением (recall)? О цифровом забывании часто говорят так, будто это единичный жест: удаление. При этом в юридических и философских дискурсах различают несколько режимов, которые повседневная речь сжимает в единое обещание (Tamò & George, 2014).
Эти различия важны, они соответствуют разным логикам времени и различным моральным притязаниям — и потому каждый из них требует своего дизайна и своей модели управления.
Забвение (oblivion) — социально-юридическая теория времени и релевантности: утверждение, что определенные факты, однажды ставшие публичными, могут утрачивать легитимную публичную значимость. Забвение не делает ничего ложным; оно позволяет отступить. Это этика дистанции: идея о том, что случившееся не должно оставаться одинаково действенным всегда; что экспозиция имеет период полураспада; что публичность — не судьба. Логика здесь пороговая, она вопрошает: когда «новость» становится «историей», и когда история превращается в простое наказание повторением?
Стирание (erasure), напротив, принадлежит грамматике защиты данных и процедурного средства правовой защиты. Речь о незаконной обработке, отозванном согласии, избыточном хранении или несоразмерном сборе. Если забвение задает вопрос о публичной темпоральности — что заслуживает оставаться видимым, — то стирание — это уже вопрос управления и соблюдения норм: что должно быть удалено, чтобы восстановить правовой порядок в обращении данных.
Забывание (forgetting) же — ни чисто публичное, ни чисто процедурное. Это структурное условие жизнеспособного времени: селективное затенение, без которого непрерывность становится невыносимой, а действие — невозможным. Человеческая память забывает не потому, что не справляется, а потому что должна: она сжимает, перестраивает, позволяет смыслу возникать, давая деталям умереть. Сводить забывание к удалению — значит не понимать его феноменологической функции. Забывание — не вычитание; это условие, благодаря которому жизнь остаётся открытой.
Данные три регистра подчеркивают то, почему «право быть забытым» [1] часто оказывается концептуально перегруженным. Полное исчезновение редко достижимо — но и редко требуется. Значительная часть вреда возникает из-за безостановочного всплывания и эскалации, а не из-за самого факта существования следов. Следовательно, задача дизайна — вернуть пороги: деиндексацию, контекстуальное затухание, трение против безусильного извлечения.
Какие следы заслуживают длительности, какие — ослабления, и как инсценируются переходы между ними, становится центральным вопросом: потому что жизнеспособность времени зависит не столько от безупречного удаления, сколько от возможности достойно пройти порог.
2. Блокчейн как кладбище и храм
Нигде потребность в порогах не испытывается так болезненно и жёстко, как в технологиях, созданных ради постоянства. Среди современных систем блокчейн делает метафизику постоянства необычайно явной — почти наивно прозрачной, с откровенностью вещи, которая даже не пытается притворяться нейтральной. Его основное обещание — неизменяемость: однажды записанная транзакция впечатывается в распределённый реестр, чья устойчивость рассредоточена по консенсусу машин [2].
Эта особенность лежит в основе практических применений — финансов, управления, отслеживания происхождения (provenance), — где устойчивость к подделке понимается как условие доверия. Но под этой прагматической прослойкой лежит философская ставка: будто истина — это то, что нельзя пересмотреть, будто память должна сохраняться навсегда, будто высшая этическая поза записи — просто оставаться.
Поэтому в мыслях так легко проскальзывает метафора кладбища. Кладбище фиксирует имена, предлагая им некое подобие места жительства. Цепочка блоков проделывает нечто схожее с поступками: она — костница решений, вместилище остатков, которые отказываются перегнивать обратно во времени. Но в блокчейнах есть и второй импульс, меняющий сцену: они поддаются скриптованию. Смарт-контракты — уже больше архива: они запускают процессы. Они вводят пороги, двери, разрешения. Они позволяют записи иметь жизненный цикл — а доступ превращают в этическое решение, обратное дефолтному состоянию хранения.
Если кладбище — то, чем блокчейны являются “по умолчанию”, то храм — то, чем они могли бы стать через посредство дизайна. Метафора храма подсказывает, как такие правила могут быть воплощены: она задаёт отсчет тому, когда пространство открывается, кто может войти, что должно оставаться покрытым, что запечатывается после завершения обряда. Храм дисциплинирует память. Он даёт времени литургию. “Летейская” цепочка принимает эту идею: реестр, который понимает динамику, сезоны; который знает, когда освящать — и когда отступать.
Постоянство становится тем, что ты выбираешь, а не тем, что просто “случается”.
Можно заметить, что множество существующих протоколов уже делают жесты в эту сторону:
- токены, чьи метаданные задуманы как эродирующие — вроде TimeGuardian для ограниченных по времени NFT-прав, позволяющего заранее задавать периоды авторизации и отзыва, так что владение включает длительность, а исчезновение становится частью онтологии произведения (Wang et al., 2026);
- контракты, которые “запечатывают себя” после выполнения цели — через групповые подписи с “естественным истечением”, где ключи теряют действенность по завершении своего срока, оставляя доказательство прошлых действий без вечной применимости (Malina et al., 2013);
- режимы хранения, которые истекают, если их не продлевать активным намерением — через отзывное шифрование, привязанное ко времени: ключи связаны с иерархическими временными периодами и больше не могут расшифровывать шифртекст, созданный после истечения срока (Liu et al., 2018), вытесняя память из пассивного накопления в область продолжительной ответственности;
- модели контроля доступа, где политики доступа “динамически корректируются” на основе коллективной оценки рисков и метрик доверия (Muppidi et al., 2025), или автономные криптографические “способности” (capabilities), позволяющие делегирование без инфраструктуры: контент остаётся, но новый доступ может быть исключён — возникает фактическое социальное “истечение” без технического удаления (Allen, 2025).
Эти жесты важны, потому что постоянство — не невинность. Это способность, рычаг, способ держать прошлое в зоне досягаемости. Если обратиться к Жаку Деррида, архив никогда не сводится к сохранению. Как он пишет, архив — это вопрос будущего: вопрос ответа, обещания и ответственности за “завтра”; и значимость этого архив, мы поймем лишь в грядущем (Derrida, 1996, p. 36).
В этом свете неизменяемость — ставка на то, что будет иметь значение; ставка на то, что завтрашние суждения должны иметь доступ к сегодняшним следам.
Здесь же релевантно предупреждение Лучано Флориди о тотальном извлечении (recall): оно рискует превратить информационные среды в нечто карцеральное — когда читаемость становится непрерывной и обязательной (Floridi, 2013). Но у Флориди есть и позитивный ресурс: его понятие “информационного личностного статуса” (informational personhood) настаивает, что мы — это информация о нас; вред данным есть вред человеку (Floridi, 2011). И это работает в обе стороны.
Если информационная личность означает, что данные заслуживают защиты, то она же означает: вечная экспозиция — это форма вечного ранения. “Право быть забытым” у Флориди — не просто про стирание прошлого, оно про защиту целостности информационного “я” от среды, которая отказывается позволить ему измениться. Забывание становится условием личностности — не её нарушением.
2.1 Эфемерность, зависящая от аудитории: градиенты исчезновения
Забывание никогда не было единичным. Человеческая память стратифицирована: приватное воспоминание, социальная циркуляция, институциональный архив — и всё это вшито в то, что Фридрих Киттлер назвал бы дискурсивной сетью: техническим режимом, определяющим, что может быть записано, сохранено и распространено. Право семьи помнить — не право незнакомца искать. Потребность суда в документации — не лицензия платформы индексировать навсегда.
Насилие цифровых систем в том, что они схлопывают эти режимы в одну поверхность: публичную, устойчивую, гладкую — устойчивость без остатка, без укрытия.
Летейская архитектура, напротив, стремилась бы вернуть стратификацию. Разным аудиториям — разные горизонты времени. Публичная видимость была бы самым скоропортящимся слоем; социальная видимость держалась бы дольше, но с пределами; институциональный доступ мог бы сохраняться дольше всего — но становясь всё более “дверным”, подотчётным, регулируемым.
Появляются предложения, которые нацелены именно на такую “аудиторно-зависимую” преходящесть: контент может оставаться в одних контекстах и угасать в других — когда время и разрешения закодированы в логике доступа (Darwish & Smaragdakis, 2024). Происходит сложное: видимость становится отношением.
Путь здесь косвенный. Шифртекст может сохраняться, пока ключ разрушается. След может оставаться, пока его адресуемость слабеет. Графики отзыва, ключи с ограниченным сроком, контрактно закреплённое истечение на блокчейне — эти методы не обещают метафизического исчезновения. Меняется другое: власть — её дальность, лёгкость, повседневность.
Это подсвечивает вопрос, на который один код не способен дать полного ответа: кто охраняет пороги? В блокчейне правила исполняются без милости и без усмотрения — но кто решает, какие следы освящаются, а какие дозволено отпустить? Если контракт кодирует условия забывания, кто обладает полномочием переписать их, когда меняется социальный консенсус? Это не проблема протокола: это сердцевина политики инфраструктуры, становящаяся неизбежной именно потому, что реестр не забывает.
И это становится ещё острее, если подумать о том, что остаётся даже после распада ключей — навсегда вырезанное в цепочке, которая, возможно, не отвечает ни перед кем.
3. Литургия исчезновения: ритуал, непрозрачность, этика интерфейса
Если Lethe Machina начиналась как диагноз, то её встречное движение разворачивается как литургия: грамматика, через которую цифровые следы могут войти в сумерки. Культуры, принимавшие смертность, встраивали пороги в свои миры; они давали окончаниям поверхность, по которой можно перейти.
3.1 Скорбь как этика интерфейса
То, что будто бы исчезает, не оставляет видимого перехода; то, что остаётся, не даёт ясной границы. Без порога мёртвые не могут перейти на другую сторону. Они задерживаются в цифровом чистилище: профили сохраняются как места неразрешённого обращения, платформы прокручивают напоминания об умерших как алгоритмические события (Brubaker & Hayes, 2011; Brubaker, Hayes, & Dourish, 2013). Скорбь без границы. Память без сумерек.
Холодит уже одно наблюдение за нынешним ландшафтом соцсетей: например, Meta и её патент делают эту динамику почти неприлично явной — технология обучает ИИ на поведении пользователя, чтобы после смерти продолжать постить, отвечать, даже говорить его голосом.
Но если мёртвые остаются жить на платформах, то кто — или уже что — в сетевой среде решает, оплакиваемы ли они? Идея Джудит Батлер о том, что скорбь очерчивает границу оплакиваемого (2004), здесь приобретает инфраструктурную силу. В Precarious Life она пишет: «Утрата и уязвимость, кажется, следуют из того, что мы — социально конституированные тела, привязанные к другим, рискующие потерять эти привязки, открытые другим и рискующие насилием именно в силу этой открытости» (Butler, 2004, p. 20). Если мы, как она утверждает, конституируемся через привязанности, то цифровые следы — не внешняя собственность, а продолжения этой конституирующей уязвимости.
Одним идентичностям достаётся вуаль и саван; другие оставлены в вечной экспозиции — словно они ни к кому не были привязаны вовсе. Литургия исчезновения ответила бы иначе. Не удаление, которое уничтожает, а удаление, которое запечатывает. Разрушение, о котором позаботились: которому дали время и форму — превратив отрицание в нечто переносимое. Ослабление притязания следа без притворства, будто следа никогда не существовало. Вот что это могло бы значить для платформы — позволить мёртвым быть мёртвыми: не стереть, а запечатать; не забыть, а завершить.
3.2 Уход как примитив интерфейса
Что значило бы создавать интерфейсы, которые чтят такой тип разрушения — дают смерти форму, распознаваемую системой? Рассматривать уход как базовую функцию дизайна — значит настаивать: смертность должна войти во внутренний словарь системы (Massimi & Charise, 2009). Пользователи и так уже импровизируют с вуалями и порогами внутри существующих структур — превращают страницы профилей в святыни, ветки комментариев — в комнаты прощания (Brubaker et al., 2013). Эти жесты выявляют запрос, который архитектура формально не признаёт.
Теория дизайна тоже хранит ресурсы для данной работы: требование длительности у Slow Media, уход на периферию у Calm Technology, «бедное изображение» Хито Штайерль, глитч-эстетика Розы Менкман — все они трактуют деградацию как откровение, а смысл — как возникающий через сжатие и трещину (Slow Media Collective, 2010; Weiser & Brown, 1997; Steyerl, 2009; Menkman, 2011). Общий вывод один: исчезновение следует моделировать как временной процесс, а не как бинарное событие. След может истончаться, а не пропадать. Циркуляция — остывать, а не ускоряться. А всплывание — встречать трение, чтобы извлечение снова обретало вес.
Эти импровизации указывают на более глубокую потребность: ритуальную темноту. «Тёмные паттерны» в дискурсе дизайна воплощают обман; Lethe Machina возвращает темноте другой смысл — необходимое убежище, укрытие от принудительной видимости, право на непрозрачность, достоинство вуали. Ритуальная темнота проектируется прежде всего как сдержанность: логирование становится выборочным, удержание — намеренным. Деактивация разворачивается последовательностью уведомления, пересмотра, затухания — так, чтобы след проходил по размеченной земле. «Спящий режим» и деиндексация работают как мягкие градиенты: ограничивают циркуляцию, не отрицая существование. Система, в конце концов, учится говорить тише.
3.3 Коллективные обряды: удаление под руководством DAO
Но тишина, оставленная одной лишь инфраструктуре, — хрупкая вещь: её легко разрушат следующие обновления, следующие условия пользования, следующий режим накопления. Тишине нужны не только дизайн-решения, но и хранители. Поэтому забывание всегда было глубоко общинным. Общества курируют память через повторение и умолчание, через канон и табу — через молчание не меньше, чем через голоса и надписи. Цифровое вытесняет этот труд на индивидов внутри архитектур, предпочитающих постоянство.
И вот где ончейн-управление может открыть возможность коллективных порогов. Развивая анализ Мег Леты Джонс о «петиционном стирании» (Jones, 2016), DAO могли бы учреждать периодические обряды ухода: выводить из эксплуатации предложения, «прореживать» заброшенные базы данных, запечатывать контракты, чья цель растворилась. Церемонии сжигания и эпохи прореживания памяти становятся управленческими ритуалами — видимыми признаниями того, что бесконечная запись не тождественна добродетели. Так забывание радикально переопределяется как коллективная способность управления, а не как исключительно индивидуальная ноша.
Даже демонстративный выход (ragequit) в этом свете читается иначе: как ритуальный переход, уход в сумерки, запечатывание вкладов от бесконечной экспозиции.
4. Теневые протоколы: призраки метаданных и инфраструктура тишины
Даже в самом процессе удаления системы ведут свои тайные записи — журналы, кэши, резервные копии, тихая бюрократия устойчивости. А теперь — и более новый субстрат выживания: модели, удерживающие статистические отпечатки того, что, казалось бы, было убрано; остатки, уже едва похожие на подпись, но продолжающие подпира́ть память. Назовём эти остаточные образования «призраками метаданных»: присутствием без содержания, выживанием без голоса, следом, который не выглядит памятью, оставаясь при этом её инфраструктурой.
Но призраки метаданных — лишь малая часть. Главная неподъемная трудность сегодня — уже не исключительно база данных, а модели, построенные на её основе. Даже идеально проведённое удаление записей не гарантирует, что информация действительно исчезла: современные системы всё чаще определяются обученными, высокоразмерными структурами — такими как эмбеддинги и веса нейросетей, на которых держатся модели машинного обучения. Эти структуры захватывают и кодируют закономерности обучающих данных, а значит влияние удалённых записей способно сохраняться косвенно.
Отсюда следует: защита приватности требует новых подходов — области, которую теперь называют машинным разучиванием (machine unlearning), выходящей за пределы удаления на уровне записей и нацеленной на остаточное влияние данных внутри моделей [3]. Важно то, что машинное разучивание сталкивается уже не с записью, а с её посмертием: с «параметрическими призраками» — удаленными данными, которые выживают как предвидение; с остатками, больше не похожими на след, но продолжающими формировать то, чего системы ожидают, что рекомендуют и что предполагают. Данные забыты. Их направление — нет.
Это неизбежно тянет за собой политические последствия: призраки не распределяются равномерно. Некрополитика Ахилла Мбембе (2019) называет дифференциальное управление смертью — власть решать, кто живёт и кто умирает, кому дарована достойная кончина, а кто оставлен погибать. В цифровом регистре нам приходится говорить и о некрополитике следа: режиме, который решает не только, чья жизнь имеет значение, но и чьё прошлое имеет право угасать. Иными словами, выводы, делаемые системой, тоже не преследуют всех одинаково. Модели, которые «помнят» удалённое — продолжают оценивать, ранжировать и нацеливать, опираясь на впитанные следы, — воспроизводят и усиливают существующие иерархии видимости и уязвимости. Поэтому необходимо внимание к различающимся эффектам видимости.
Показательно, как Дана Бойд напоминает: «В целом те, кто смотрит, — это те, кто обладает властью над наблюдаемым. Родители смотрят. Учителя смотрят. Работодатели смотрят. Государства смотрят. Корпорации смотрят. Эти люди часто смотрят, чтобы судить или манипулировать. Из своей сильной позиции наблюдающие нередко считают, что имеют право смотреть. Отговорка проста: “это публично”. Но имеют ли они право судить? право манипулировать? Это, разумеется, и есть сущность разговоров о надзоре» (boyd, 2009).
Право исчезать в таком свете — условие свободы для тех, за кем система не перестаёт наблюдать. Эта асимметрия имеет и экономическую форму: там, где предсказание прибыльно, исчезновение становится дорогостоящим; там, где исчезновение дорого, оно превращается в привилегию. Рынок поведенческих будущих превращает забывание в предмет роскоши.
Если ранние части этого эссе подходили к забыванию через формы, обряды и разрешения, то здесь мы настаиваем на более жёстком требовании: всякая серьёзная архитектура забывания должна управлять тем, что выживает после окончания. Отсюда — теневые протоколы: паттерны проектирования и инфраструктурные логики, которые учитывают остатки, посмертия и операциональную власть того, что остаётся. Теневые протоколы не обещают тотального стирания. Они предлагают этику остатка. Они рассматривают тишину как возможное состояние системы, а не как иллюзию, разыгрываемую «чистым» интерфейсом.
Опираясь на нашу прежнюю дискуссию о возможных направлениях — и о тех, к которым стоит стремиться, о тех, что уже начинают складываться (раздел 2), — можно теперь точнее описать задуманное: таймеры распада следа, из-за которых метаданные теряют точность, если их не продлевают явным, оправданным использованием; запирание остатка, позволяющее записям сохраняться ради целостности или аудита, но делающее их фактически недоступными для запросов — кроме редких, подотчётных случаев; летейские лимиты извлечения, когда агрессивный запрос запускает постепенную окклюзию — извлечение тускнеет с каждой попыткой; и контекстно-сохраняющую дремоту, когда следы остаются, но их циркуляция отключена — без ранжирования, без рекомендаций, без всплываний, — так что устойчивость утрачивает принудительную силу. Общее у этих паттернов одно: они возвращают время после смерти. Остаток больше не техническая случайность; он становится этическим объектом проектирования. То, что выживает, получает право выживать иначе: менее действенно, менее заразно, менее принудительно.
Последнее признание: посмертия бывают не только у данных — у систем они тоже есть. Устаревшие форматы, заброшенные платформы, отслужившее железо сохраняются как руины, которые продолжают действовать, протекать и преследовать — зомби-инфраструктуры, чья частичная жизнь открывает новые уязвимости (Parikka & Hertz, 2012). Поэтому летейские архитектуры должны расширить право на смерть за пределы пользовательского контента — на протоколы и инфраструктуры как таковые: проектировать распад, а не оставлять его на волю случая.
Задача, в итоге, — взрастить способность производить тишину: намеренно, подотчётно и «с зубами» — невозвратность, невсплывание, ограниченное влияние. Системы, которые умеют помнить — и умеют растворяться на берегах памяти.
Заключение: учиться терять
Цифровые инфраструктуры помнят слишком хорошо — не потому, что они необычайно верны, а потому что удержание стало темпераментом системы по умолчанию: путём наименьшего сопротивления, который незаметно каменеет и превращается в моральную позу. Платформы, облака, реестры трактуют хранение как благоразумие, а извлекаемость — как добродетель, словно способность вызвать след уже сама по себе является формой заботы. В этом режиме окончания/завершения перестают фиксироваться там, где сегодня всё чаще проходит современная жизнь: на интерфейсе. Тела заканчиваются; аккаунты продолжают жить. Контекст растворяется; индексы остаются.
И это не просто требования “больше памяти”. Это перестройка времени. И как только эта перестройка становится видимой, дизайн-проблема перестаёт выглядеть бинарным переключателем и начинает выглядеть как этика порогов. Переплетение человеческих и нечеловеческих инфраструктур требует летейских градиентов — дифференцированных сроков жизни и режимов доступа в разных контекстах, — которые явно отвечают: кто ещё может видеть, и насколько долго.
В мифе Лета — не просто забвение. Лета — обновление: переход, благодаря которому жизнь снова становится переносимой. Вопрос к современным системам — способны ли они выучить этот урок: как хранить, да, но и как завершать; как сохранять целостность, не требуя вечного воспроизведения; как позволять закрытие без насилия; как встраивать сумерки в архив. Лета течёт.
Сноски
[1] Европейское право о защите данных делает исчезновение операциональным: статья 17 GDPR закрепляет право на удаление (“право быть забытым”) при определённых основаниях и ограничениях, формализуя, когда данным следует позволить “умереть”, а не сохраняться по умолчанию (Regulation (EU) 2016/679). Решение Суда ЕС по делу Google Spain уточняет ключевой дизайн-факт: контроль видимости способен менять проживаемую реальность, не переписывая исходную запись — деиндексация меняет обнаружимость и репутационную силу, оставляя первичную публикацию нетронутой (Google Spain SL v. AEPD and Mario Costeja González, C-131/12, 2014). Потребительские “исчезающие сообщения” иллюстрируют структурный предел: удаление по времени может поддерживать намерение, но исчезновение никогда не бывает чисто техническим, потому что социальная рекультивация (скриншоты, пересылки, повторные загрузки) производит остаток, — поэтому системам стоит проектировать частичный, слоистый уход, а не обещать тотальное стирание.
[2] Юридическая литература показала, насколько остро неизменяемость блокчейна сталкивается с GDPR: если данные реплицируются по глобально распределённым узлам, кто является контролёром, и что может означать “удаление” в реестре, сконструированном так, чтобы не удалять? Finck (2019) показывает, что стандартные решения (только хэши, офчейн-хранение, шифрование + уничтожение ключей, редактируемые схемы вроде chameleon hashes) не снимают напряжение, а проявляют его: неизменяемость — технический выбор с онтологическим весом. Недавний систематический обзор формулирует то же в терминах управления: “забывание ончейн” — это не только инженерия, но и подотчётность: роли, юрисдикции и процедуры, которые решают, кто может санкционировать уход, кто обязан его уважать, и какие следы неизбежно остаются (Celador, 2024).
[3] Здесь современная литература по машинному разучиванию становится философски несущей, а не просто технической. Обзоры по удалению и разучиванию подчёркивают ключевое несовпадение (Hu et al., 2023): системы хранения могут удалить запись, но обучающие системы вплетают записи в распределённые параметры, так что “удаление” становится эпистемической операцией, а не файловой. Даже когда системы реализуют процедуры удаления, они могут сохранять функциональные остатки — через эмбеддинги, кэшированные признаки, дистиллированные модели или производные downstream-артефакты, — производя то, что можно назвать иллюзией удаления: исчезновение, видимое пользователю, которое не гарантирует причинного изъятия влияния. Вопрос, который добавляет Lethe Machina, строже комплаенса: что будет считаться свидетельством того, что система перестала пользоваться прошлым? Не только “удалена ли строка”, но и “действительно ли ограничены пути влияния”.
Библиография
Abouzied, A., & Chen, J. (2015). Harnessing data loss with forgetful data structures. In Proceedings of the Sixth ACM Symposium on Cloud Computing (pp. 168–173). ACM.
Ambrose, M. L., & Ausloos, J. (2013). The right to be forgotten across the pond. Journal of Information Policy, 3, 1–23. doi: 10.5325/jinfopoli.3.2013.0001
Anderson, M. C., & Hanslmayr, S. (2014). Neural mechanisms of motivated forgetting. Trends in Cognitive Sciences, 18(6), 279–292.
Anderson, M. C., & Hulbert, J. C. (2021). Active forgetting: Adaptation of memory by prefrontal control. Annual Review of Psychology, 72, 1–33.
Andrejevic, M., & Volcic, Z. (2023). ATMOSPHERIC MEDIATION: From Smart Dust to Customizable Governance. In L. Parks, J. Velkova, & S. De Ridder (Eds.), Media Backends: Digital Infrastructures and Sociotechnical Relations (pp. 25–41). University of Illinois Press. http://www.jstor.org/stable/10.5406/jj.10405519.5
Assmann, A. (2011). Cultural memory and Western civilization: Functions, media, archives (D. Henry Wilson, Trans.). Cambridge University Press. (Original work published 1999)
Beckett, S. (1960). Krapp’s last tape, and other dramatic pieces. Grove Press.
Bernal, P. (2011). A right to delete? European Journal of Law and Technology, 2(2).
Biega, A. J., Gummadi, K. P., & Weikum, G. (2018). The right to be forgotten in the media: A data-driven study. Proceedings of the ACM on Human-Computer Interaction, 2(CSCW), Article 88.
Bishop, M., Butler, E. R., Butler, K., Gates, C., & Greenspan, S. (2013). Forgive and forget: Return to obscurity. In Proceedings of the 2013 New Security Paradigms Workshop (pp. 1–10). ACM.
Blumenberg, H. (1985). Work on myth (R. M. Wallace, Trans.). MIT Press. (Original work published 1979)
Boyd, D. (2010). Social network sites as networked publics: Affordances, dynamics, and implications. In Z. Papacharissi (Ed.), A networked self: Identity, community, and culture on social network sites (pp. 39–58). Routledge.
Bourtoule, L., Chandrasekaran, V., Choquette-Choo, C. A., Jia, H., Travers, A., Zhang, B., Lie, D., & Papernot, N. (2021). Machine unlearning. In 2021 IEEE Symposium on Security and Privacy (SP) (pp. 141–159). IEEE.
boyd, d. (2009, December 1/10). Do you see what I see? : Visibility of practices through social media [Conference presentation]. Supernova and Le Web, San Francisco, CA, United States; Paris, France. https://www.danah.org/papers/talks/2009/SupernovaLeWeb.html
Brubaker, J. R., & Hayes, G. R. (2011). “We will never forget you [online]”: An empirical investigation of post-mortem MySpace comments. In Proceedings of the ACM 2011 Conference on Computer Supported Cooperative Work (pp. 123–132). ACM. doi: 10.1145/1958824.1958843
Brubaker, J. R., Hayes, G. R., & Dourish, P. (2013). Beyond the grave: Facebook as a site for the expansion of death and mourning. The Information Society, 29(3), 152–163. doi: 10.1080/01972243.2013.777300
Butler, J. (2004). Precarious life: The powers of mourning and violence. Verso.
Celador, O. (2024). General Data Protection Regulation, right to be forgotten, blockchain technology and human rights. The Age of Human Rights Journal, 23, e8702. https://doi.org/10.17561/tahrj.v23.8702
Cao, Y., & Yang, J. (2015). Towards making systems forget with machine unlearning. In 2015 IEEE Symposium on Security and Privacy (pp. 463–480). IEEE.
Carlini, N., Tramer, F., Wallace, E., Jagielski, M., Herbert-Voss, A., Lee, K., Roberts, A., Brown, T., Song, D., Erlingsson, Ú., Oprea, A., & Raffel, C. (2023). Extracting training data from large language models. In Proceedings of the 32nd USENIX Security Symposium. USENIX.
Castelluccia, C., De Cristofaro, E., Francillon, A., & Kaafar, M.-A. (2011). EphPub: Toward robust ephemeral publishing. In 2011 19th IEEE International Conference on Network Protocols (pp. 165–175). IEEE.
Chun, W. H. K. (2011). Programmed visions: Software and memory. MIT Press.
Derrida, J. (1996). Archive fever: A Freudian impression (E. Prenowitz, Trans.). University of Chicago Press. (Original work published 1995).
Darwish, M. A., & Zarras, A. (2023). Digital forgetting using key decay. In Proceedings of the 38th ACM/SIGAPP Symposium on Applied Computing (pp. 34–41). ACM.
Darwish, M. A., & Smaragdakis, G. (2024). Disjunctive multi-level digital forgetting scheme. In Proceedings of the 39th ACM/SIGAPP Symposium on Applied Computing (SAC ’24). ACM. doi: 10.1145/3605098.3635904
Eichhorn, K. (2019). The end of forgetting: Growing up with social media. Harvard University Press.
Ernst, W. (2013). Digital memory and the archive (J. Parikka, Ed.). University of Minnesota Press.
Ernst, W. (2016). Chronopoetics: The temporal being and operativity of technological media (A. Enns, Trans.). Rowman & Littlefield International. (Original work published in German)
Ernst, W. (2016, December 7). The delayed present: Media-induced tempor (e)alities and techno-traumatic irritations of “the contemporary” [Lecture presentation]. ARoS Aarhus Art Museum, Aarhus, Denmark. https://arts.au.dk/en/news-and-events/events/show/artikel/public-lecture-wolfgang-ernst-on-the-delayed-presence-1
Finck, M. (2019). Blockchain and the General Data Protection Regulation: Can distributed ledgers be squared with European data protection law? European Parliament (Policy Department).
Fisher, M. (2014). The slow cancellation of the future. In Ghosts of my life: Writings on depression, hauntology and lost futures (pp. 2–29). Zer0 Books.
Floridi, L. (2011) The informational nature of personal identity. Minds and Machines, 21 (4). pp. 549-566. ISSN 0924-6495
Floridi, L. (2013). The ethics of information. Oxford University Press.
Geambasu, R., Kohno, T., Levy, A. A., & Levy, H. M. (2009). Vanish: Increasing data privacy with self-destructing data. In Proceedings of the 18th USENIX Security Symposium (pp. 299–316). USENIX.
Glissant, É. (1997). Poetics of relation (B. Wing, Trans.). University of Michigan Press. (Original work published 1990)
Gondry, M. (Director). (2004). Eternal sunshine of the spotless mind [Film]. Focus Features; Anonymous Content; This Is That Productions.
Ginart, A., Guan, M., Valiant, G., & Zou, J. (2019). Making AI forget you: Data deletion in machine learning. In Advances in Neural Information Processing Systems (NeurIPS).
Groys, B. (2008). Art power. MIT Press.
Hansen, M. (2012). Ubiquitous sensation: Toward an atmospheric, collective, and microtemporal model of media. In U. Ekman (Ed.), Throughout: Art and culture emerging with ubiquitous computing (p. 70). MIT Press.
Haraway, D. J. (2016). Staying with the trouble: Making kin in the Chthulucene. Duke University Press.
Hertz, G., & Parikka, J. (2012). Zombie media: Circuit bending media archaeology into an art method. Leonardo, 45(5), 424–430. https://doi.org/10.1162/LEON_a_00438
Hoskins, A. (2009). Digital network memory. In A. Erll & A. Rigney (Eds.), Mediation, remediation, and the dynamics of cultural memory (pp. 91–106). De Gruyter.
Hui, Y. (2019). Recursivity and contingency. Rowman & Littlefield International.
Jones, M. L. (2016). Ctrl+Z: The right to be forgotten. NYU Press.
Koops, B.-J. (2011). Forgetting footprints, shunning shadows: A critical analysis of the “right to be forgotten” in big data practice. SCRIPTed, 8(3), 229–256. doi: 10.2966/scrip.080311.229
Kundera, M. (1980). The book of laughter and forgetting (M. H. Heim, Trans.). Alfred A. Knopf. (Original work published 1979)
Lacour, S. (Ed.). (2008). La sécurité de l’individu numérisé: Réflexions prospectives et internationales. L’Harmattan.
Liu, J. K., Yuen, T. H., Zhang, P., & Liang, K. (2018). Time-based direct revocable ciphertext-policy attribute-based encryption with short revocation list (Paper 2018/330). Cryptology ePrint Archive. https://eprint.iacr.org/2018/330
Lucier, A. (1990). I am sitting in a room [CD]. Lovely Music, Ltd. (Original work composed 1969)
Malabou, C. (2012). The ontology of the accident: An essay on destructive plasticity (C. Shread, Trans.). Polity.
Malina, L., Hajny, J., & Martinasek, Z. (2013). Efficient group signatures with verifier-local revocation employing a natural expiration. In Proceedings of the 10th International Conference on Security and Cryptography (SECRYPT 2013). SciTePress.
Marton, A. (2015). Digital forgetting and the future of the past: Dis-membering social media. BI-Digital 2015: Abstract booklet.
Massimi, M., & Charise, A. (2009). Dying, death, and mortality: Toward thanatosensitivity in HCI. In CHI ’09 Extended Abstracts on Human Factors in Computing Systems (pp. 2459–2468). ACM.
Mayer-Schönberger, V. (2009). Delete: The virtue of forgetting in the digital age. Princeton University Press.
Mbembe, A. (2019). Necropolitics (S. Corcoran, Trans.). Duke University Press.
Menkman, R. (2011). The glitch moment (um). Institute of Network Cultures.
Nietzsche, F. (1997). On the advantage and disadvantage of history for life (P. Preuss, Trans.). Hackett Publishing Company. (Original work published 1874)
Öhman, C., & Floridi, L. (2017). The right to be forgotten: A duty to remember? Ethics and Information Technology, 19, 1–8.
Parikka, J. (2012). What is media archaeology? Polity.
Perlman, R. (2005). The ephemerizer: Making data disappear. Journal of Information System Security, 1(4), 51–68.
Peters, J. D. (2015). The marvelous clouds: Toward a philosophy of elemental media. University of Chicago Press.
Politou, E., Alepis, E., & Patsakis, C. (2018). Forgetting personal data and revoking consent under the GDPR: Challenges and proposed solutions. Journal of Cybersecurity, 4(1), tyy001. doi: 10.1093/cybsec/tyy001
Plato. (n.d.). The republic (B. Jowett, Trans.). The Internet Classics Archive. https://classics.mit.edu/Plato/republic.html
Ricœur, P. (2004). Memory, history, forgetting (K. Blamey & D. Pellauer, Trans.). University of Chicago Press. (Original work published 2000)
Rouvroy, A. (2008). Réinventer l’art d’oublier et de se faire oublier dans la société de l’information? In S. Lacour (Ed.), La sécurité de l’individu numérisé: Réflexions prospectives et internationales (pp. 249–278). L’Harmattan.
Sindhwani, D. (2025). Beyond permanent memory: Digital forgetting in the age of intelligent systems, reconciling human cognition, machine unlearning, and the right to be forgotten. International Journal for Multidisciplinary Research, 7(5).
Slow Media Collective. (2010). The slow media manifesto. https://www.slow-media.net/manifesto
Steyerl, H. (2009). In defense of the poor image. e-flux journal, (10). https://www.e-flux.com/journal/10/61362/in-defense-of-the-poor-image/
Stiegler, B. (1998). Technics and time, 1: The fault of Epimetheus (R. Beardsworth & G. Collins, Trans.). Stanford University Press.
Tamò, A., & George, D. (2014). Oblivion, erasure and forgetting in the digital age. Journal of Intellectual Property, Information Technology and E-Commerce Law, 5(2), 71–87.
Thylstrup, N. B. (2019). The politics of mass digitization. MIT Press.
Virgil. (1916). Eclogues. Georgics. Aeneid: Books 1–6 (H. R. Fairclough, Trans.). Harvard University Press. (Loeb Classical Library, 63)
Virilio, P. (1991). The aesthetics of disappearance (P. Beitchman, Trans.). Zone Books.
Xu, H., Zhu, T., Zhang, L., Zhou, W., & Yu, P. S. (2023). Machine unlearning: A survey. arXiv. https://doi.org/10.48550/arXiv.2306.03558
Wang, Q., & Hoskins, A. (Eds.). (2025). The remaking of memory in the age of the Internet and social media. Oxford University Press. https://doi.org/10.1093/oso/9780197661260.001.0001
Wang W. et al., “A TimeBound NFT Rights Protocol From Time Interval Signatures” in IEEE Transactions on Dependable and Secure Computing, vol. 23, no. 01, pp. 209-220, Jan.-Feb. 2026, doi: 10.1109/TDSC.2025.3604511.
