Во второй части введения в сравнительные исследования автократизации Михаил переходит от глобальных трендов и понятий к более детальному анализу автократизации в Венесуэле и Польше, демонстрируя, как в когда-то образцовых демократиях шаг за шагом трансформируются политические институты и стратегии политических акторов. Текст также анализирует, какую роль в процессе автократизации играют поляризация, популизм и фактор «обещаний, которые нарушила демократия», — и обсуждает условия, при которых откат демократии можно остановить или обратить вспять. Текст позволяет лучше понять современные дебаты о автократизации, демонстрируя, как использовать количественные данные в детальном сравнительном анализе кейсов.

Первую часть можно найти по ссылке.

Введение

В предыдущей части нашего введения в сравнительные исследования автократизации мы в общих чертах обрисовали глобальную картину данного явления и основные академические дискуссии о центральных понятиях. Эта предварительная работа подготовила почву для более детального анализа того, как протекает процесс автократизации, почему он становится возможным и какие факторы могут его предотвратить или остановить — этим вопросам и посвящена вторая часть введения. 

Мы начнем с эмпирического анализа двух случаев автократизации, а именно — Венесуэлы и Польши. Как отмечалось в предыдущей части, оба этих случая особо примечательны тем, что данные страны ранее считались образцами демократизации и демократической консолидации в своих регионах. Соответственно, возникает вопрос, как автократизация стала возможна в тех демократиях, которые воспринимались как одни из наиболее устойчивых; что же старые теории могли упустить? Кроме того, если в Венесуэле автократизация привела к установлению электоральной автократии, то в Польше процесс был остановлен и обращен вспять, поэтому сравнение данной пары кейсов продемонстрирует, как по-разному может выглядеть автократизация.

Автократизация в Венесуэле

К началу 1989 года жители Венесуэлы уже почти десять лет переживали трудные времена. В 1983 году ударил латиноамериканский долговой кризис; в 1985 году резко упали мировые цены на нефть. Для экономики Венесуэлы это сочетание было взрывоопасным: нефть была основным источником экономического процветания страны в 60-х и 70-х, и раньше денег с лихвой хватало и элитам, и простым жителям — а если временно не хватало, то Венесуэле охотно предоставляли внешние займы. После двух кризисов ни первый, ни второй механизм больше не спасали. 

Однако, венесуэльцы надеялись, что завтра будет лучше, чем вчера. В должность вступил президент Карлос Андрес Перес, который в ходе предвыборной кампании обещал вернуть старые добрые времена экономического процветания. Перес представлял левоцентристскую партию “Демократическое действие” (ДД, исп. AD), одну из двух основных партий Венесуэлы, чередовавшихся во власти после перехода к демократии в 1958 году. 

Но оказалось, что единственное, что Перес смог придумать для восстановления экономики Венесуэлы, это попросить кредит у Международного валютного фонда (МВФ). Кредит действительно предоставили, но лишь под условием проведения масштабных структурных реформ. МВФ потребовал значительно снизить раздутые государственные расходы, в том числе социальные программы и иные механизмы, по которым граждан получали долю нефтяных доходов. Президент согласился. Граждан ожидало резкое падение доходов, рост цен и прочие неприятности — вовсе не старые добрые времена, которые еще накануне обещал Перес.

Такой резкий разворот курса вызвал у многих венесуэльцев не просто разочарование, но гнев. Начались стихийные протесты, быстро охватившие и столицу страны, город Каракас. При этом большинство полицейских в столице объявили забастовку: им тоже грозили сокращения и снижение зарплаты. 

Президент Перес ответил жестко: объявил чрезвычайное положение и отправил восстанавливать порядок армейские части. Началась стрельба. По официальным данным, погибли трое солдат и 276 мирных жителей. По неофициальным данным, счет убитым шел на тысячи.

Разумеется, былая популярность Переса моментально улетучилась. Кажется очевидным, что условиях всенародного негодования оптимальной стратегией для представителей политической элиты Венесуэлы было бы объявить президенту импичмент, заставить его понести всю ответственность за случившееся и провести новые выборы, которые наверняка выиграл бы кандидат от второй крупнейшей партии, правоцентристской КОПЕЙ (исп. COPEI). Однако, ни правящая ДД, ни КОПЕЙ не стали инициировать процедуру импичмента, и Перес продолжал оставаться у власти, несмотря на полное отсутствие поддержки избирателей. Почему так произошло?

Дело в том, что ключевой опорой венесуэльской демократии была договоренность крупнейших партий о сотрудничестве — так называемый пакт Пунто-Фихо, заключенный в одноименной вилле лидера КОПЕЙ Рафаэля Кальдеры в 1958 году. По этому пакту ДД и КОПЕЙ по сути договорились делить политическую власть и нефтяные доходы. Партии гарантировали, что будут вместе обеспечивать проведение свободных и честных выборов, не будут пытаться узурпировать власть, а также будут вести политическую борьбу в определенных рамках: без атак на лидеров и без игры на особо острых политических вопросах вроде национализации иностранных нефтедобывающих компаний или принадлежащих католической церкви земель. 

С одной стороны, пакт Пунто-Фихо объясняет уникальную по меркам Латинской Америки того времени устойчивость венесуэльской демократии: после демократизации в 1958 году Венесуэла могла похвастаться стабильной демократией с регулярной мирной сменой власти, в то время как иные страны региона метались между коммунистическими диктатурами и правыми военными режимами. 

Но обратной стороной успеха пакта Пунто-Фихо стало то, что венесуэльская демократия все больше выглядела как власть партий — причем двух конкретных — а не народа, что критики данной системы называли “партократией”. Значительная часть избирателей чувствовала, что ее интересы не представлены ни одной из двух партий, которые чередуются во власти. В первую очередь речь идет о более бедных слоях населения, желавших большего перераспределения благ. 

Сотрудничество между ДД и КОПЕЙ подразумевало также и то, что обе партии старались всячески ослаблять остальные, малые партии. Соответственно, даже если одна сторона пакта допустила какой-то крупный просчет, вторая сторона не будет пользоваться такой возможностью, чтобы выбить первую из игры — напротив, обе стороны постараются минимизировать значение этого просчета и не дать прочим партиям нарастить свою популярность. Таким просчетом и стала политика президента Переса. 

Однако, в результате популярность Переса не просто рухнула, но и увлекла за собой популярность ДД, а затем и КОПЕЙ, по мере того как избиратели осознавали, что политические элиты двух партий пытаются защищать друг друга и президента Переса от народного гнева. В сочетании с политикой жесткой экономии и продолжающимся экономическим кризисом это разрушило основание, на котором стояла демократия Венесуэлы: система потеряла демократическую легитимность и стала восприниматься как власть партийных элит, лишь симулирующая власть народа.

Неудивительно, что в таких условиях нашлись акторы, готовые бросить вызов всей системе: в 1992 году произошло две попытки военного переворота, и хотя обе провалились, первая из них ввела в игру фигуру, которая впоследствии станет ключевой — подполковника Уго Чавеса. Еще в 80-х он собрал вокруг себя группу офицеров, недовольных положением дел в стране и видящих выход в социалистической народно-освободительной революции. Чавес и его соратники разрабатывали идеологию боливаризма как особой версии социализма, сочетающей прямую демократию, левую экономическую политику и ярый анти-американизм. Последний особенно хорошо приживался на венесуэльской почве из-за обширного присутствия компаний США в нефтедобывающей отрасли страны.

В феврале 1992 года Чавес и его соратники решили попытаться свергнуть непопулярного президента. Однако, они потерпели неудачу: большинство военных остались верны президенту, и схватить его не удалось. Чавес был вынужден сдаться и обратиться к своим сторонникам по телевидению с публичным призывом последовать его примеру. После этого Чавес был помещен в тюрьму. В конце года оставшиеся на свободе соратники Чавеса предприняли новую попытку переворота и попытались освободить своего лидера, но вновь проиграли.

Однако, многие жители Венесуэлы с пониманием, если не одобрением встретили попытку военного переворота. Конечно, Чавес использовал насилие, что должно было многих отпугнуть; но с учетом того, что президент Перес за три года до этого использовал даже более масштабное насилие против протестующих, чтобы удержаться у власти, моральное превосходство было скорее на стороне Чавеса. Это к 1993 году осознали и партийные элиты. Перес был подвергнут импичменту, но это запоздалое решение уже не могло спасти рейтинги ДД и КОПЕЙ.

Вывести страну из тупика, в который ее завели крупнейшие партии, взялся Рафаэль Кальдера — лидер КОПЕЙ и один из отцов-основателей венесуэльской демократии. Он стал публично заявлять, что, хотя осуждает насилие как метод политической борьбы, он понимает аргументы сторонников военного переворота и согласен, что “партократия” несет ответственность за кризис. Кальдера вышел из КОПЕЙ и основал новую партию “Национальная конвергенция”, куда перешли многие его сторонники. Его также поддержали многие новые партии, которые активно возникали на фоне падения популярности старых. Сочетание авторитета отца-основателя демократии и обещания прислушаться к народным требованиям и коренным образом изменить жизнь в стране позволили Кальдере уверенно выиграть президентские выборы 1994 года.

Кальдера, по всей видимости, искренне пытался вывести Венесуэлу из экономического и политического кризиса. Так, для примирения вчерашних политических оппонентов, он амнистировал участников военных переворотов, включая Чавеса. Кальдера не мог знать, насколько далеко идущие последствия будут у этого шага: несмотря на “минуту славы” Чавеса в ходе переворота, на то время он всерьез не рассматривался как политическая фигура. Однако вывести экономику из кризиса Кальдера не смог, и ему, как и его предшественнику, пришлось обратиться за новым кредитом МВФ, где ему снова поставили условие жестких структурных реформ. 

Хотя Кальдера не смог решить фундаментальные экономические проблемы Венесуэлы, эпоха “партократии” действительно закончилась: ДД и КОПЕЙ растеряли поддержку избирателей, и на политическом рынке Венесуэлы конкурировало множество новых партий и политиков. Именно этот хаос и вывел на первый план Чавеса, который решил также баллотироваться на президентских выборах 1998 года. Хотя изначально будучи куда менее заметной и популярной фигурой, чем его конкуренты, Чавес сумел проявить себя как харизматичный политик и провести крайне успешную кампанию. 

Чавес выиграл президентские выборы, набрав 56% голосов, и в 1999 году стал президентом Венесуэлы. Несмотря на его личную популярность, его положение было непростым: созданная им партия “Движение за пятую республику” (ДПР, исп. MVR), получила лишь 20% голосов на парламентских выборах 1998 года, уступив ДД (24%). КОПЕЙ набрала около 12%, а остальные голоса достались многочисленным новым партиям. В результате, парламент был крайне фрагментирован, что затрудняло принятие любых законов. В то же время, старая политическая элита сохраняла свои позиции в иных институтах: в судебной власти, бюрократии, отчасти в штатах (Венесуэла — федерация), а также в СМИ, образовательных и культурных институциях и, разумеется, в экономике. 

Таким образом, и институциональные сдержки и противовесы, и глубокая укорененность старых элит в политических и общественных структурах сдерживали власть президента Чавеса. Хотя он мог бы попытаться идти на компромиссы с другими политическими силами, в том числе с истеблишментом, и заручиться их поддержкой для осуществления частичных реформ, Чавес избрал стратегию радикальных изменений. Поскольку действующие институты его ограничивали, он решил поменять их на новые путем принятия новой конституции.

Уже вскоре после избрания Чавес организовал референдумы по вопросу создания Конституционного собрания, которое должно было разработать проект новой конституции, и по вопросу выборов в это собрание. Оба референдума вызвали сопротивление оппозиции, особенно старых элит: в их интересах была ведущая роль парламента в конституционной реформе, а не Конституционного собрания. Более того, Чавес настаивал на выборах в собрание по мажоритарной избирательной системе, а оппозиция предпочла бы пропорциональную. В парламенте пытались оспорить право президента определять формулировки вопросов референдума, но Верховный суд страны не рискнул выступить против популярного президента. Как и ожидалось, сторонники Чавеса в итоге действительно выиграли практически все места в конституционном собрании: примерно 60% голосов благодаря мажоритарной системе превратились в 95% мест.

В конце 1999 года Конституционное собрание написало новую конституцию, которая была вскоре одобрена на референдуме. Ее отличительной особенностью стала концентрация власти в руках президента: процедура импичмента была исключена, срок полномочий президента продлен с 5 до 6 лет, допускались два срока подряд (ранее это было запрещено), а полномочия президента по изданию указов расширены. Кроме того, вместо двухпалатного парламента был создан однопалатный, что упрощало Чавесу контроль над законодательной властью. В качестве основной сдержки президентской власти выступал новый механизм народного референдума по досрочному прекращению полномочий президента. 

Было очевидно, что новая конституция полностью отражает интересы и идеологию Чавеса. Все новые органы заполнялись ставленниками президента; на выборах 2000 года ДПР набрало около 44% голосов, но благодаря избирательной системе (60% мест распределялось по одномандатным округам) партия получила абсолютное большинство мест, что дало Чавесу контроль над парламентом. Президентские выборы 2000 года Чавес легко выиграл, набрав примерно 60% голосов. Упрочив свою власть, Чавес стал проводить дальнейшие реформы: заменять старых судей на своих людей, централизовывать систему образования, подготавливать национализацию земель и нефтяных компаний. Оппозиция сопротивлялась как могла: хотя она потеряла контроль над парламентом, на ее стороне оставалась примерно треть губернаторов штатов и больше половины глав муниципалитетов.

Политика Чавеса привела к крайне высокой поляризации: оппозиция обвиняла его в узурпации власти, указывая на то, что президент разрушил существовавшую 40 лет систему сдержек и противовесов и перестроил все институты под себя. Сторонники Чавеса отвечали, что это и есть настоящая демократия: наконец-то власть у президента, который действует в интересах простых людей, которых десятилетиями игнорировали старые элиты, а его оппоненты просто прикрываются именем демократии, чтобы сохранить свою власть. Столкнулись различные понимания демократии: для чавистов центральной была воля народа, которую выражает президент, в то время как оппозиция подчеркивала, что власть в демократии должна быть ограничена нормами и институтами, которые защищают интересы не только текущего электорального большинства, но и меньшинств.

Несмотря на высокую поляризацию и взаимную ненависть сторонников и противников Чавеса, выборы 2000 года были свободными и относительно честными, без фальсификаций — поэтому политика оставалась демократической. Это изменилось в 2002 году. Агрессивная политика Чавеса, в особенности по сближению с Кубой, насаждению боливарианской идеологии в образовании и культуре, а также нежелание идти ни на какие компромиссы даже с соратниками по партии вызывала все большее сопротивление даже среди чавистов в парламенте, а также в армии. В апреле 2002 года, столкнувшись с масштабными протестами вокруг президентского дворца, Чавес приказал военным восстановить порядок, ироничным образом повторив судьбоносное решение Переса. Военные отказались исполнять приказ и вскоре арестовали самого Чавеса.

Однако, эта попытка военного переворота в сочетании со слишком радикальной позицией назначенного военными исполняющего обязанности президента, который объявил о немедленной отмене конституции, роспуске парламента и увольнении всех назначенцев Чавеса, вызвали раскол в оппозиции: многие не были готовы поддержать такие резкие и антиконституционные шаги. Потеряв общественную поддержку, переворот захлебнулся, и Чавес вскоре был освобожден верными ему солдатами.

После переворота 2002 года оппозиция в значительной степени потеряла свое моральное превосходство, а Чавес получил новый аргумент в пользу своего статуса спасителя демократии. Президент пользовался этим, оправдывая дальнейшие шаги по концентрации власти: СМИ обязали транслировать речи Чавеса, были созданы новые органы контроля за содержанием сообщений СМИ, организации гражданского общества запугивались, лишались финансирования или захватывались лоялистами. Кроме того, Чавесу изрядно помог рост мировых цен на нефть. В 2004 году оппозиция созвала референдум по досрочному прекращению полномочий Чавеса, но проиграла. Подойдя к парламентским выборам 2005 года в печальном состоянии, большинство оппозиционных партий решили их бойкотировать, в результате чего ДПР и союзные ему партии получили полный контроль над парламентом. Еще через год Чавес вновь выиграет президентские выборы.

В 2006-2013 Чавес занимал однозначно доминирующее положение в политической системе. В 2009 году он убрал положение о максимальных двух сроках подряд из конституции, что позволило ему вновь переизбраться на пост президента. Поскольку чависты использовали свое доминирующее положение во власти, чтобы иметь значительное преимущество над оппозицией через контроль над СМИ, социальными программами, образованием, культурой и многими организациями гражданского общества, выборы были не вполне честными, но достаточно свободными: Чавесу и его партии не требовались фальсификации, чтобы выигрывать выборы. При этом президентские выборы были действительно конкурентными: так, в 2012 году Чавес победил с 55% голосов, но его основной оппонент, Энрике Каприлес, набрал весьма солидные 44%. 

После смерти Чавеса в 2013 году новым президентом стал Николас Мадуро, и все те проблемы — и экономические, и политические — страны, которые маскировала огромная личная популярность Чавеса, стали куда актуальнее, что привело к постепенному изменению политической модели. Впрочем, как говорится, это уже совсем другая история.

Вопросы для самостоятельного анализа и дискуссий:

1. Можно ли аналитически выделить момент, в который политический режим в Венесуэле перешагнул границу между электоральной демократией и электоральной автократией?
2. Структуры, институты и акторы — как факторы разных уровней взаимодействовали друг с другом в процессе автократизации?
3. Как может выглядеть альтернативный сценарий политического развития, в котором Венесуэла осталась бы демократией? 
4. Как изменение понимания демократии может повлиять на анализ траектории режимных изменений в Венесуэле?

Рекомендуемая дополнительная литература:

1. Coppedge, M. (2003). Venezuela: Popular Sovereignty versus Liberal Democracy. In Domínguez J. & Shifter M. (Eds.) Constructing Democratic Governance in Latin America. Johns Hopkins University Press.
2. Ellner, S., & Salas, M. T. (2005). Introduction: The Venezuelan Exceptionalism Thesis Separating Myth from Reality. Latin American Perspectives, 32(2), 5–19. 
3. Gamboa, L. (2024). Plebiscitary Override in Venezuela: Erosion of Democracy and Deepening Authoritarianism. The ANNALS of the American Academy of Political and Social Science, 712(1), 124-136.

Автократизация в Польше

Польша представляет собой случай автократизации в парламентской демократии, которая не привела к установлению электоральной автократии и, более того, была остановлена и частично повернута вспять. Автократизацию осуществляла партия “Право и справедливость” (ПиС), правившая с 2015 года до поражения на парламентских выборах 2023 года. Партия была создана в 2001 году Лехом и Ярославом Качиньскими и была одной из партий-наследниц объединения профсоюзов “Солидарность”, которое сыграло ключевую роль в демократизации Польши в 1989–1990 гг. В нулевые годы ПиС воспринималась как типичная для Центральной и Восточной Европы консервативная партия и как часть политического мейнстрима. В 2005–2007 гг. ПиС возглавляла правящую коалицию, в которую также входили две менее крупные и более правые партии: “Лига польских семей” и “Самооборона Республики Польша”. Этот первый период правления ПиС не сопровождался автократизацией, хотя отдельные тревожные сигналы появились уже тогда. 

В 2007–2015 гг. правила партия “Гражданская платформа” вместе с другими либерально-левыми партиями, а ПиС находилась в оппозиции.

Стремясь объединить весь правый фланг политического спектра, ПиС стала постепенно изменять свой идеологический профиль и дрейфовать еще сильнее вправо. Ключевым оставался культурный консерватизм: партия имела близкие связи с католической церковью, особенно с более традиционалистским крылом, но также заигрывала и с крайне правыми организациями от футбольных болельщиков до скинхедов, стараясь переманить к себе избирателей малых крайне правых партий. Более новым элементом программы ПиС стала социально-экономическая политика, нацеленная на поддержку более бедных слоев населения — тех, кто не чувствовал себя выгодополучателем от посткоммунистических рыночных реформ. 

Наконец, третьей важнейшей составляющей подхода ПиС стал популизм, сочетающий мажоритарное понимание демократии и анти-элитизм. Центральную роль в картине мира, продвигаемой ПиС, играет идея преемственности между коммунистической и посткоммунистической элитами Польши. В этом нарративе народная антикоммунистическая революция так и не была доведена до логического конца, потому что либералы (то есть ГП) сговорились с коммунистами и осуществили переход к демократии так, что не произошло подлинного обновления элит.

В 2015 году ПиС наконец выиграла и президентские, и парламентские выборы, хотя борьба была накалена до предела. Кандидат ПиС на пост президента, Анджей Дуда, одержал победу во втором туре с результатом лишь в 51,5% голосов. На парламентских выборах ПиС получила примерно 38% голосов. Однако, благодаря особенностям избирательной системы — огромное число партий и избирательных блоков, особенно левых, не смогли преодолеть процентный барьер — даже такой результат дал ПиС контроль над 51% мест в Сейме (нижней палате парламента) и еще больше — в Сенате (верхней палате). Тем самым впервые в посткоммунистической истории Польши партия смогла самостоятельно сформировать правительство, без нужды в коалиционных партнерах. 

Получив контроль и над исполнительной, и над законодательной властью благодаря большинству в парламенте, ПиС не стала упускать возможность поменять правила игры в свою пользу. Первой целью стала судебная власть. ПиС начала принимать законы, постепенно реформирующие судебную систему и позволяющие правительству и президенту оказывать все большее влияние. Сначала министр юстиции получил полномочия увольнять судей многих уровней — якобы чтобы быстрее очистить систему от коррупции. Затем пришла пора реформы Национального совета юстиции — органа, который призван охранять независимость судебной власти, а также предлагать президенту кандидатуры судей для назначения. Большинство членов этого совета выбиралось судейским сообществом, что ПиС критиковала — якобы среди судей много представителей старых коммунистических элит и они продвигают своих же. По новому закону, вместо этого большинство членов Национального совета юстиции назначал Сейм, который контролировала ПиС. 

Верховный суд также не избежал внимания партии: хотя просто так уволить его судей было невозможно по конституции, парламент принял закон, по которому все судьи Верховного суда старше 70 лет должны были уйти на пенсию. Очевидно, вместо них ПиС намеревалась назначить новых судей, лояльных себе. Массовые протесты против этого закона, вкупе с резкой критикой со стороны ЕС, заставили президента Дуду отказаться его подписывать. Впрочем, через некоторое время, когда внимание общественности переместилось на другие темы, парламент принял, а президент подписал немного измененную версию закона, по которой все равно почти половина судей Верховного суда были вынуждены уйти на пенсию. Реформа ПиС также создала две новых палаты Верховного суда, которые были заполнены сторонниками партии. 

Возможно, самым важным для ПиС было получить контроль над Конституционным трибуналом, то есть конституционным судом Польши, который призван проверять законы и нижестоящие правовые акты на соответствие конституции. 15 судей Конституционного трибунала назначаются Сеймом на срок в 9 лет. В 2015 году как раз подходило время переназначить 5 судей, причем срок полномочий 3 из них заканчивался во время между парламентскими выборами и началом работы нового созыва Сейма, а срок полномочий 2 других — позже. Еще до выборов, доминировавшая в предыдущем созыве Сейма ГП провела решение заранее назначить новых судей на все 5 мест, что вскоре должны были освободиться. Однако, к этому времени уже прошли выборы президента, и Дуда, новый президент от партии ПиС отказался принимать присягу у судей, которых назначила ГП. Из-за этого судьи не могли вступить в должность. После начала работы нового созыва Сейма ПиС быстро приняла решение о назначении 5 собственных кандидатов на вакантные должности, а президент Дуда принял их клятвы. Возник конституционный кризис: нужно было решить, кандидаты ГП или же ПиС должны стать новыми судьями Конституционного трибунала, и решить должен был, собственно, сам трибунал как высший судебный орган по конституционным вопросам. Трибунал принял решение, что правомерными являются назначения 3 кандидатов ГП — вместо тех судей, чей срок полномочий истек до начала работы нового созыва Сейма — и 2 кандидатов ПиС. Однако, ПиС отказалась принимать Конституционного трибунала и вместо этого приняла закон, по которому 3 назначенных ПиС судьи все-таки должны были участвовать в деятельности трибунала. Более того, впоследствии ПиС реформировала систему назначения судей и смогла назначить еще больше своих людей в конституционный суд страны. Эти решения были оспорены как оппозицией, так и на уровне ЕС. А из-за того, что кандидаты ПиС в дальнейшем участвовали в деятельности Конституционного трибунала незаконно — с точки зрения оппозиции и ЕС — конституционность вообще всех последующих решений трибунала становилась спорной.

Если вы несколько запутались, читая предыдущие абзацы — попробуйте представить, что думали по поводу этих правовых коллизий простые жители Польши! Разобраться в том, кто с юридической точки зрения прав, избиратели не могли, поэтому конституционный кризис был одновременно и кризисом политическим, ведь вопрос сводился к тому, кому поверить — правящей партии ПиС или же оппозиции. Обе стороны использовали все свои медийные и организационные ресурсы, чтобы убедить избирателей в своей правоте и продемонстрировать народную поддержку своей интерпретации при помощи массовых демонстраций и протестов.

Но среди исследователей вердикт довольно-таки однозначен: ПиС целенаправленно подрывала независимость судебной власти, чтобы та не помешала атакам партии на иные институциональные сдержки и противовесы. Так, контроль над президентом и парламентом позволил ПиС быстро назначить своих сторонников на значимые посты в различных агентствах и ведомствах, в частности в сфере СМИ. Контроль над этими ведомствами, которые призваны быть независимыми регуляторами, в свою очередь давал правящей партии возможность косвенно контролировать деятельность СМИ. Государственные СМИ быстро стали продвигать партийную линию, а несогласные сотрудники увольнялись или были вынуждены прибегнуть к самоцензуре. Частные СМИ подвергались давлению через различные механизмы: от исков о клевете до выгодных госконтрактов в обмен на лояльность.

Все эти шаги позволяли ПиС получить нечестное преимущество над своими оппонентами и тем самым одержать верх в конкурентной борьбе за избирателя. Конечно, при этом у партии действительно была значительная поддержка как благодаря идеологической программе, так и из-за обширных — как говорили критики, популистских — социальных программ. На выборах в Сейм в 2019 году ПиС улучшила свой результат и набрала рекордные для польской истории 44% голосов. На президентских выборах 2020 года Дуда одержал верх в крайне острой борьбе во втором туре с 51% голосов. 

Однако, оппозиция тоже не сидела сложа руки. Идеологически мотивированные решения, которые принимали органы, подконтрольные ПиС, зачастую вызывали широкое недовольство, которое помогало мобилизовывать противников ПиС. Так, в 2020 году Конституционный трибунал признал неконституционным положение принятого еще в 90-е закона об абортах, разрешающее аборт в случае неизлечимой болезни плода. Это привело к масштабным протестам женщин, которые вскоре переросли в еще более крупные демонстрации против политики ПиС в целом. В лево-либеральном лагере возникли новые партии, а старые обновлялись: так, ГП трансформировалась в “Гражданскую коалицию”, объединившись с несколькими малыми партиями.

В результате ПиС не смогла добиться нужного ей результата на парламентских выборах 2023 года: несмотря на то, что партия получила относительное большинство голосов (35%), даже вместе с союзными правыми партиями ей не хватило мест для большинства в Сейме. А вот “Гражданская коалиция” смогла сформировать коалиционное правительство. Однако, хотя эпизод автократизации закончился и новая коалиция смогла отменить часть реформ ПиС, партия Качиньского все еще обладает значительными ресурсами, включая и множество ставленников в самых разных институтах вплоть до Конституционного трибунала, который все еще переживает кризис из-за назначенцев ПиС. Победа Кароля Навроцкого на президентских выборах 2025 года — формально независимого кандидата, активно продвигаемого ПиС — также усложняет ситуацию. Какова будет дальнейшая траектория режимных трансформаций в Польше — покажет время.

Вопросы для самостоятельного анализа и дискуссий:

1. Сопоставьте процессы автократизации в Венесуэле и Польше. В чем сходства и различия?
2. Какова роль лидера ПиС Ярослава Качиньского в процессе автократизации в Польше?
3. Как могла бы выглядеть альтернативная траектория режимных трансформаций в Польше, если бы в 2023 году ПиС смогла бы сформировать правящую коалицию?

Рекомендуемая дополнительная литература:

1. Haggard, S., & Kaufman, R. (2021). Backsliding: Democratic Regress in the Contemporary World. Cambridge University Press.
2. Tworzecki, H. (2024). Legislative Capture and Democratic Careening in Poland. The ANNALS of the American Academy of Political and Social Science, 712(1), 109-121.               

Почему умирают демократии: в поисках объяснений

Итак, мы подошли к самому сложному и интересному вопросу: каковы же причины автократизации? Краткий ответ на этот вопрос дать невозможно — совокупность полученного за последние годы научного знания указывает на то, что автократизация не может быть объяснена никаким одним фактором в отдельности. Скорее, речь идет о том, что некоторые факторы могут при определенных условиях способствовать автократизации, другие — препятствовать ей. Поэтому комбинации факторов, вызвавших автократизацию, могут разительно отличаться от случая к случаю, и общая теория автократизации, по всей видимости, должна будет выглядеть как типология различных путей к автократизации, а не как одна модель, применимая к абсолютно всем случаям (см. Riedl et al. 2025). Такой полной теории пока еще нет, но есть менее крупные, частичные объяснения, наиболее значимые из которых мы и обсудим ниже.

Однако, начнем мы с того, какие расхожие объяснения автократизации на самом деле не работают. Прежде всего, не работает напрашивающаяся идея объяснять автократизацию при помощи старых теорий демократизации и демократической консолидации. Подробно рассмотреть обширное исследовательское поле причин демократизации и консолидации и показать, с какими конкретно проблемами каждое из подобных объяснений сталкивается при попытке применить его к случаям отката демократии, мы в рамках данной статьи не сможем; заинтересованные читатели могут обратиться к тщательному анализу этого вопроса в статье (Waldner and Lust 2018). В качестве иллюстрации кратко разберем лишь один пример: одна из широко известных теорий утверждает, что на успешную консолидацию демократий значительно влияет форма правления — парламентские системы куда более легко консолидируются, а вот президентская система создает проблему двойной легитимности президента и парламента, что способствует конфликтам между ними (Linz 1990). Выше мы детально проанализировали процесс автократизации в Венесуэле и Польше. В первом случае мы действительно можем видеть, что противостояние между президентом Чавесом и оппозиционно настроенным парламентом было важным элементом венесуэльской политики на начальном этапе автократизации. Значит ли это, что президентская система и вызвала автократизацию? Нет: как мы увидели, эта же самая президентская система не помешала венесуэльской демократии достаточно спокойно просуществовать 30 лет до 1989 года. То есть президенциализм явно не может быть основным объяснением, хотя что-то важное в этой истории, возможно, он и подсвечивает. Ну, а к случаю Польши эта теория и вовсе не применима, так как Польша — парламентская система.

Также плохо работают внешние по отношению к политической системе объяснения. В частности, идея, что за атаками на демократические институты в какой-то стране стоят враждебные иностранные державы, может быть привлекательной для некоторых политиков, но в глобальной картине не находит серьезных подтверждений. Хотя международные факторы действительно могут играть некоторую роль в отдельных случаях автократизации — как внешнее вмешательство, так и наоборот, попытки лидеров автократизации в разных странах учиться друг у друга — центральную роль играют внутриполитические процессы (см. Waldner and Lust 2018, Carothers and Press 2022). Аналогично, расхожее объяснение, что во всем виновато распространение новых цифровых технологий — соцсети сеют ненависть в обществе, а инструменты цифрового авторитаризма позволяют государству навязывать свою волю избирателям — тоже никак не может быть главным фактором. Далеко не во всех странах, где подобные технологии стали широко доступны, случается автократизация. И наоборот: вспомним, что венесуэльский случай имел место раньше, чем соцсети и иные “подозрительные” технологии стали играть значимую роль.

А какие же объяснения автократизации работают лучше? Чтобы более системно ответить на этот вопрос, рассмотрим пример довольно общей теоретической рамки, разработанной для объединения многих частичных теорий отката демократии. Эта рамка “последовательности автократизации”, предложенная Анной Люрманн (Lührmann 2021), аналитически разделяет процесс автократизации на три этапа, на каждом из которых играют роль различные сочетания факторов. Схематически это выглядит следующим образом:

Илл. 4. Последовательность автократизации

Первые два этапа являются подготовительными для собственно осуществления автократизации, которое начинается на третьем этапе, но важны для объяснения, почему автократизация происходит в некоторых, но не всех демократиях. Люрманн анализирует процесс автократизации с точки зрения демократической устойчивости (democratic resilience): некоторые факторы могут остановить уже начавшуюся автократизацию (этап 3), но если не сложатся условия, делающие автократизацию возможной (этапы 1 и 2), то она будет и вовсе предотвращена. 

Начнем с конца: как показано на схеме, для успешной автократизации необходимо сочетание слабых институциональных сдержек и слабой оппозиции. Иными словами, автократизаторы сталкиваются с двумя основными препятствиями: ограничивающими их власть и возможности институтами, а также сопротивлением оппозиции. Если оба этих сдерживающих фактора недостаточно сильны, то анти-плюралисты успешно преодолеют препятствия и смогут подорвать демократические институты. Этим факторам посвящено множество исследований: вкратце суммируя некоторые из них, автократизаторам нужно нейтрализовать механизмы горизонтальной подотчетности, в первую очередь систему сдержек и противовесов и в особенности независимость судебной власти; механизмы вертикальной подотчетности, то есть свободные и честные выборы и гарантирующие их институты полиархии; и механизмы диагональной подотчетности, то есть СМИ и гражданское общество, которые могут помогать действовать горизонтальным и вертикальным механизмам. То, как именно это может происходить, зависит от институционального дизайна конкретной демократии, а также от доступных автократизаторам ресурсов. Так, на примере Польши мы видели, что в парламентской системе контроль одновременно над исполнительной и законодательной властью дал правящей партии возможность принимать законы, реформирующие судебную власть в нужном направлении, делая ее политически подконтрольной; но в то же время ПиС столкнулась с сопротивлением гражданского общества (диагональная подотчетность), а также структур ЕС (внешние институциональные ограничения). В результате в польском случае автократизация была остановлена до краха демократии. Напротив, в венесуэльском случае начать автократизацию было куда сложнее: чтобы нейтрализовать горизонтальные механизмы подотчетности, Чавесу пришлось сочетать создание новых институтов — конституционного собрания, которое приняло новую конституцию — и политическое давление на судебную власть. Фактор слабости оппозиции в венесуэльском случае стоит воспринимать не буквально: оппозиция в Венесуэле была как раз-таки весьма сильна, но в критический момент максимальной слабости Чавеса, во время протестов 2002 года, разрозненные оппозиционные силы не смогли скоординировать свои действия и совершили ошибки (в первую очередь арест Чавеса и отмена действия конституции), которые привели к потере поддержки и, наоборот, наделили Чавеса дополнительной демократической легитимностью как президента, противостоящего военному перевороту.

Ключевым для этапа 2 и в целом для всей теоретической рамки является понятие анти-плюрализма. Под анти-плюралистскими лидерами и партиями Люрманн понимает акторов, враждебно настроенных по отношению к институциональному статус-кво демократии. Как определить, какие акторы являются анти-плюралистами? Пожалуй, это самое уязвимое место данной теории: хотя некоторых анти-плюралистов определить легко, поскольку они не скрывают своих намерений, а публично заявляют о своих намерениях сломать старую систему, многие партии и лидеры всячески скрывают свои истинные намерения. Да и открытые атаки на старые демократические институты, как правило, оправдываются целью построения новой, более “демократичной” демократии: в эту категорию безусловно попадает Чавес и, с некоторыми оговорками, сюда же можно отнести и ПиС. Как признается в статье (Lührmann 2021, p. 1020), есть куда менее ясные случаи: так, с точки зрения исследовательницы, Дональд Трамп является анти-плюралистом, который постепенно сделал Республиканскую партию США все более анти-плюралистической — тем самым некоторые случаи лучше описываются в терминах различных степеней анти-плюрализма, чем однозначной категоризации “да” или “нет”. А правление Эрдогана в Турции, которое мы затронули в начале статьи, представляет собой еще менее однозначный случай: Эрдоган и его партия изначально позиционировали себя как сторонников существующей демократической системы, и лишь уже после победы на выборах риторика начала постепенно изменяться, дабы оправдывать институциональные реформы, позволяющие Эрдогану концентрировать власть в своих руках. Но в какой именно момент этих плавных изменений аналитики должны зафиксировать, что лидер или партия стали анти-плюралистами?

Частичный ответ на эти вопросы позволяет дать анализ политических идей и риторики с точки зрения (не)соответствия принципам и нормам (либеральной) демократии. Значительная часть литературы концентрируется на феномене популизма. Наиболее распространенным является идеационный подход к популизму как идеологии, основанной на разделении общества на две противостоящих друг другу группы, народ и порочную элиту, и считающей, что политика должна выражать волю народа (см. Mudde 2004). Тем самым у популизма есть вроде бы демократические элементы — упор на власть народа — но в то же время популизм противоречит идеям политического плюрализма, то есть признанию факта и ценности сосуществования групп и индивидов с различными ценностями и политическими целями, которые являются центральными для демократической конкуренции. При этом популизм легко сочетается с другими идеологиями и может существовать в самых разных версиях, левых и правых. Ученые по-разному концептуализируют эту внутреннюю противоречивость популизма: для одних (напр. Mudde 2021) популизм основан на одностороннем мажоритарном понимании демократии как абсолютной власти большинства, что противоречит либеральному измерению демократии, подчеркивающему ограничения на власть большинства. В такой интерпретации популизм зачастую является демократической, но анти-либеральной реакцией на анти-демократический либерализм. Так, противостояние сторонников и противников Чавеса в Венесуэле хорошо вписывается в эту логику: по мнению первых, старая демократическая система была слишком элитистской и де-факто недостаточно демократической, игнорируя чаяния значительной части народа, которые пообещал реализовать Чавес. При этом данная точка зрения признает, что подобное мажоритарное понимание демократии может легко скатиться в авторитаризм (в логике “наша позиция и есть воля народа”), и поэтому популисты балансируют на грани краха демократии, даже если искренне пытаются демократию спасти. С другой точки зрения, популизм несовместим с полноценной демократией в любом понимании и предлагает однозначно автократическую модель политического устройства, которая лишь риторически претендует на демократичность: по факту же центральным элементом популистской модели власти является воля популистского лидера, которая объявляется и выражением воли народа, хотя на самом деле эта связь иллюзорна (см. Мюллер 2018). В любом случае, важно отметить, что эта двойственность отношений популизма и демократии и эксплуатируется политическими элитами, которые используют популистскую риторику для оправдания своих атак на демократические институты. Избиратели, которые верят этой риторике, при этом будут совершенно искренне убеждены, что их лидеры реформируют или разрушают старые институты, чтобы заменить их новыми, более демократичными.

Общественной поддержке анти-плюралистских лидеров и партий способствуют различные факторы, вызывающие недовольство избирателей положением дел в стране и тем, как функционирует демократическая система — это этап 1 схемы последовательности автократизации. Источники этого недовольства могут быть самыми разными: так, некоторые граждане могут попросту не разделять убеждение в ценности демократии как таковой. Другие избиратели могут поддерживать демократическую систему, но при этом отвергать существующие партии — этому могут особенно способствовать структурные факторы вроде экономического спада. Недовольство партиями будет все больше перекидываться на недовольство системой в целом, если системные партии будут совершать ошибки и лишь подливать масла в огонь народного гнева, а анти-системные акторы найдут убедительные нарративы, обвиняющие всю систему — все это мы видели на примере Венесуэлы. 

Популизм стал настолько популярной темой исследований, а обвинения в популизме так распространились в общественных дискуссиях, что растет число ученых, которые призывают не пытаться объяснять все популизмом и развивают альтернативные теории — например, концепцию “иллиберализма” (англ. illiberalism, что можно перевести как “анти-либерализм” или, скорее, “не-либерализм”), предложенную Марлен Ларуэль (Laruelle 2022). Она считает, что мы наблюдаем зарождение и развитие ряда идейных течений, которые оппонируют либерализму в разных его пониманиях (политическом, экономическом, культурном и т. д.) и предлагают в чем-то различные, но в достаточной степени схожие альтернативные модели. Иллиберализм и представляет собой понятие, объединяющее эти направления мысли в одну идеологию или идеологическую семью. Между иллиберализмом и популизмом есть сходства, например, склонность к мажоритаризму и собственно непринятие политического либерализма. Однако, иллиберализм включает в себя и традиционалистские и консервативные течения, которые не опираются на популизм — некоторые, наоборот, подчеркивают значимость элит — и в то же время не включает левые разновидности популизма, которые стремятся разрушать традиционные социальные иерархии. Тем самым понятие иллиберализма позволяет подчеркнуть, например, связи между правыми популистами и крайне правыми радикалами или же, скажем, авторитарными технократами, которые предлагают заменить демократию на власть предпринимателей или менеджеров. Так, оптика иллиберализма позволяет при анализе идеологического профиля ПиС сместить фокус с поверхностной популистской риторики на глубокие интеллектуальные корни автократических версий консерватизма.

Наконец, крайне важным фактором автократизации является высокая политическая поляризация. Сильно упрощая, поляризация означает степень интенсивности политических разногласий, источник которых может быть самым разным, от идеологических различий до эмоциональной симпатии или антипатии к конкретным политикам. Ключевой вывод ряда исследований заключается в том, что чем выше поляризация, тем больше избиратели готовы принять нарушения демократических норм и принципов, если они помогают победить их предпочтительному кандидату или партии (напр. Svolik 2019). Многочисленные эмпирические свидетельства показывают, что избиратели в демократиях, в целом, считают демократию благом — так, в венесуэльском случае от 70% до 90% респондентов в разные периоды правления Чавеса называли демократию лучшей формой правления — но многие из них готовы поступиться демократическими принципами, чтобы одержать верх в условиях накаленной до предела политической борьбы. Это верно в отношении избирателей не только в Венесуэле, Польше или Турции, но и в США, причем как для республиканцев, так и для демократов (хоть и необязательно в равной степени). 

Следовательно, автократизаторы могут специально усугублять поляризацию, чтобы подтолкнуть своих избирателей “простить” им антидемократические шаги — именно эту стратегию в действии мы и фиксировали, анализируя процессы в Венесуэле и Польше. Чем выше ставки в политической игре, тем больше соблазн играть нечестно, чтобы выиграть; поэтому риторика анти-плюралистов зачастую всячески подчеркивает и раздувает масштаб политического конфликта вплоть до вселенских масштабов битвы Добра против Зла (именно с большой буквы). Идеологии и идеи, к которым прибегают многие анти-плюралисты, как популизм и иллиберализм, также способствуют поляризации: так, картина мира, в которой простым людям противостоят порочные элиты, позволяет одновременно и поднять ставки (“на кону демократия как таковая, элиты хотят ее погубить!”), и демонизировать оппонентов (“если нам противостоят порочные элиты, то и те, кто за них голосует, тоже предали демократию!”).

Даже если поляризация начинается как асимметричная — разжигаемая одной стороной политической борьбы — она имеет свойство перекидываться и на оппонентов, в результате чего все акторы приходят к пониманию политики как антагонистическому противостоянию. Такая черно-белая картина мира не оставляет места для компромиссов с оппонентами и для чередования во власти — кто же согласится, чтобы им правили злодеи? Усугублению поляризации способствует и автократизация как таковая: если становится ясно, что ваши политические оппоненты еще и пытаются изменить институты так, чтобы получить нечестное преимущество на следующих выборах, то победить их становится еще важнее. Это может помочь сопротивляться автократизации, так как упрощает мобилизацию оппонентов. Однако, увлеченные логикой поляризации, некоторые защитники демократии могут прийти к готовности пожертвовать ей ради победы над автократизаторами, и сами станут неотличимы от тех, кому сопротивляются — опять вспомним тех оппонентов Чавеса, которые посчитали, что военный переворот и отмена конституции являются допустимой реакцией. Поэтому оппонентам автократизации следует искать баланс между использованием и сдерживанием поляризации (см. Lührmann 2021). 

Вопросы для самостоятельного анализа и дискуссий:

1. В какой степени объяснения демократизации или демократической консолидации могут быть применены для объяснения автократизации? (см. Waldner and Lust 2018)
2. Попробуйте применить аналитическую оптику последовательности автократизации (Lührmann 2021) к процессам автократизации в Венесуэле и Польше: что укладывается и что не укладывается в схему?
3. Продуктивно ли рассматривать популистские режимы в качестве особого подтипа режимов? (см. Харитонова и Кудряшова 2022)
4. Если автократизацию удалось остановить после ее начала, как и почему может получиться или не получиться обратить ее вспять? (см. случай Польши в Stanley and Stanley 2025)

Рекомендуемая дополнительная литература:

1. Харитонова О.Г., Кудряшова И.В. (2022). Политические режимы и режимные изменения в пене популистской волны. Политическая наука, 2022, № 1. С. 224–244. DOI: http://www.doi.org/10.31249/poln/2022.01.10
2. Stanley, Bill, & Stanley, Ben. (2025). Democracy After Illiberalism: A Warning from Poland. Journal of Democracy 36(3): 16–32.
3. Waldner, D., & Lust, E. (2018). Unwelcome Change: Coming to Terms with Democratic Backsliding. Annual Review of Political Science 21, no. 1 (2018): 93–113.

Вместо заключения: два урока из сравнительных исследований автократизации

Подводя итоги нашего краткого введения в изучение автократизации, сделаем два осторожных вывода, которые вытекают из академических исследований. 

С одной стороны, рыба действительно гниет с головы: в кризисе и упадке демократических режимов виноваты в первую очередь представители политической элиты, а не избиратели. Да, как мы увидели, лидеры автократизации опираются на значительную общественную поддержку, чтобы прийти к власти демократическим путем и оправдать свои атаки на демократические институты. Однако, сами избиратели, как правило, не желают снести демократию и построить на ее месте авторитарный режим. Им кажется, что они или немножко жертвуют демократичностью системы, чтобы вызывающие у них страх и ненависть политические оппоненты не пришли к власти, или же и вовсе поддерживают тех, кто обещает спасти и улучшить демократию. 

Но с другой стороны, демократия не рушится на ровном месте: лидеры автократизации используют реальные проблемы и слабые места демократических систем, чтобы при помощи стратегических манипуляций направить недовольство общества в нужное им русло. Как мы увидели, старая венесуэльская демократия, скрепленная пактом Пунто-Фихо, не пала бы, если бы политический истеблишмент не наломал столько дров — от коррупции и игнорирования бедных до использования армии против протестующих — что многие жители были готовы поддержать даже военный переворот, лишь бы только снести эту прогнившую систему. Ян-Вернер Мюллер писал об “обещаниях, которые нарушила демократия” (Мюллер 2018), как о ключевом источнике привлекательности популизма. Ключевой для будущего демократии вопрос заключается в том, смогут ли сторонники демократии убедить свои общества в том, что демократия действительно сдержит свои обещания.

Список литературы:

1. Даль, Р. (2010). Полиархия: участие и оппозиция. (пер. с англ. С. Деникиной, В. Баранова). Издательский дом ВШЭ.
2. Мюллер, Я.-В. (2018). Что такое популизм? (пер. с англ. А. Архиповой). Издательский дом ВШЭ.
3. Харитонова О.Г., Кудряшова И.В. (2022). Политические режимы и режимные изменения в пене популистской волны. Политическая наука, 2022, № 1. С. 224–244. DOI: http://www.doi.org/10.31249/poln/2022.01.10
4. Bermeo, N. (2016). On democratic backsliding. Journal of Democracy 27(1): 5–19.
5. Carothers, T., & Press, B. (2022). Understanding and Responding to Global Democratic Backsliding. Carnegie Endowment for International Peace Working Paper.
6. Cassani, A., & Tomini, L. (2020). Reversing regimes and concepts: from democratization to autocratization. European Political Science, 19(2), 272–287. doi: 10.1057/s41304-018-0168-5
7. Coppedge, M., et al. (2025). "V-Dem [Country-Year/Country-Date] Dataset v15". Varieties of Democracy (V-Dem) Project. https://doi.org/10.23696/vdemds25
8. Diamond, L. (2021). Democratic regression in comparative perspective: scope, methods, and causes. Democratization, 28(1), 22–42. https://doi.org/10.1080/13510347.2020.1807517
9. Erdmann, G. (2011). Decline of Democracy: Loss of Quality, Hybridisation and Breakdown of Democracy. In: Erdmann, G., Kneuer, M. (eds) Regression of Democracy? VS Verlag für Sozialwissenschaften. https://doi.org/10.1007/978-3-531-93302-3_2
10. Haggard, S., & Kaufman, R. (2021). Backsliding: Democratic Regress in the Contemporary World. Cambridge University Press.
11. Huntington, S. P. (1993). The Third Wave: Democratization in the Late Twentieth Century. University of Oklahoma Press.
12. Laruelle, M. (2022). Illiberalism: a conceptual introduction. East European Politics, 38(2), 303–327. https://doi.org/10.1080/21599165.2022.2037079
13. Levitsky, S., & Way, L. (2010). Competitive Authoritarianism: Hybrid Regimes after the Cold War. Cambridge University Press.
14. Linz, J. (1990). The perils of presidentialism. Journal of Democracy 1(1): 51–69.
15. Lührmann, A., & Lindberg, S. I. (2019). A third wave of autocratization is here: what is new about it? Democratization, 26(7), 1095–1113. https://doi.org/10.1080/13510347.2019.1582029
16. Lührmann, A., et al. (2020). Autocratization Surges — Resistance Grows. Democracy Report 2020. V-Dem Institute. 
17. Lührmann, A., Tannenberg, M., & Lindberg, S. (2018). Regimes of the World (RoW): Opening new avenues for the comparative study of political regimes. Politics & Governance 6(1): 60–77.
18. Lührmann, A. (2021). Disrupting the autocratization sequence: towards democratic resilience. Democratization, 28(5), 1017–1039. https://doi.org/10.1080/13510347.2021.1928080
19. Mudde, C. (2004). The Populist Zeitgeist. Government and Opposition, 39(4), 541–563. doi: 10.1111/j.1477-7053.2004.00135.x
20. Mudde, C. (2021). Populism in Europe: An Illiberal Democratic Response to Undemocratic Liberalism (The Government and Opposition/Leonard Schapiro Lecture 2019). Government and Opposition, 56(4), 577–597. doi: 10.1017/gov.2021.15
21. Nord, M., et al. (2025). Democracy Report 2025: 25 Years of Autocratization — Democracy Trumped? V-Dem Institute.
22. Riedl, R.B., Friesen, P., McCoy, J., & Roberts, K. (2025). Democratic Backsliding, Resilience, and Resistance. World Politics 77(1, suppl.), 151-177.
23. Schedler, A. (2002). Elections Without Democracy: The Menu of Manipulation. Journal of Democracy 13(2): 36–50.
24. Schedler, A. (2013). The Politics of Uncertainty: Sustaining and Subverting Electoral Authoritarianism. Oxford University Press.
25. Stanley, Bill, & Stanley, Ben. (2025). Democracy After Illiberalism: A Warning from Poland. Journal of Democracy 36(3): 16–32.
26. Svolik, M. W. (2019). Polarization versus Democracy. Journal of Democracy, 30(3), 20–32.
27. Tomini, L. (2021). Don’t think of a wave! A research note about the current autocratization debate. Democratization, 28(6), 1191–1201. https://doi.org/10.1080/13510347.2021.1874933
28. Waldner, D., & Lust, E. (2018). Unwelcome Change: Coming to Terms with Democratic Backsliding. Annual Review of Political Science 21, no. 1 (2018): 93–113.