Марийка, редакторка She, и культурная работница Аня Михеева поговорили о конфликте между одной профессиональной нишей и постонной изменчивостью мира, о миграции и о прекарности в новой среде, о том, как этот опыт становится основой для политической мобилизации.

Марийка: Хочу обсудить с тобой, как мы можем делиться своей экспертизой и знаниями, находясь в уязвимом или маргинализированном положении — особенно когда нашу компетентность часто ставят под сомнение. Что ты об этом думаешь?

Аня: Проблема в том, что сегодня многие институты, которые раньше могли стабильно работать, больше не функционируют так, как прежде. Например, я закончила соцфак ВШЭ в Москве. На тот момент существовало несколько понятных стратегий, куда можно было двигаться дальше. Можно было пойти заниматься статистическим анализом, условно — в коммерческом секторе. Можно было пойти в Левада-центр или ФОМ и работать с интервью и опросами. Можно было выбрать академический путь: поступить в магистратуру, продолжать заниматься социологией в научном ключе и строить академическую карьеру — например, преподавательницы или профессорки.

Я подумала, что из всех этих возможностей мне ближе всего будет заниматься наукой, и поэтому поступила в магистратуру по культурным исследованиям. Но сейчас в разговоре я понимаю, что не было такого периода в моей жизни, когда я бы занималась и интересовалась чем-то одним. Я успела поработать и маркетологом, и преподавательницей, и администратором в учебном офисе, и в роли СММ, и в дк. И для всех этих ролей нужны были свои компетенции и навыки.

Я чувствую себя каким-то постоянно меняющимся мутантом. В этом смысле мне очень нравится быть редакторкой Сигмы, где набор дисциплин и тем ограничен очень условно. 

Несмотря на то, что я умею работать с соцсетями, я воспринимаю эту часть своей профессиональной идентичности как проклятие. Я ненавижу механизм работы соцсетей: необходимость постоянно впечатлять, шокировать, создавать какой-то вау-эффект. Неважно, с чем он связан — со смертью людей, экологическими катастрофами или очередной войной, — но всё время нужно апеллировать к кортизолу пользователей. Для меня становится невыносимым сам механизм того, как всё это работает и как влияет на людей. Но я в этом застряла. Почти вся работа и подработки, которые я нахожу, так или иначе связаны с социальными сетями. Я пытаюсь постепенно из этого выбраться и наработать для себя — пока довольно эфемерный — набор экспертиз и навыков, которые могли бы хотя бы немного вытащить меня из этого мира социальных сетей и их алгоритмов.

Сигма по внутренней логике радикально отличается от социальных сетей. Во-первых, здесь преимущественно публикуются тексты. Во-вторых, они часто требуют вдумчивого включенного чтения, а не мгновенной реакции. В третьих, на главной странице публикации представлены в обратном хронологическом порядке — то есть на самом верху находятся недавно опубликованные тексты, а не предложение алгоритма. Я все эти качества платформы очень ценю.

Марийка: Мне очень отзывается то, что ты говоришь. Ты описала себя как «человека-мутанта» — человека широкого профиля, междисциплинарного, межпространственного. Я узнаю себя в этом описании.  Особенно после вынужденной эмиграции. До этого у меня были довольно понятные планы на жизнь. Я примерно понимала, что я делаю и как могу развивать свои проекты дальше. В Москве был «делай культуру». Я уже понимала, как создавать пространство, в котором людям комфортно и безопасно, как выстраивать сообщество вокруг своих ценностей.

Параллельно я могла пробовать себя в разных проектах, думать о новых форматах. Конечно, меня угнетала всё усиливающаяся диктатура, но я думала, что это будет касаться только россиян, что само по себе плохо. Полномасштабная война стала шоком. Я оказалась в эмиграции, и многое стало вне зоны моего контроля. 

Я столкнулась с новой реальностью. В эмиграции оказалось невозможно продолжать делать свои проекты так, чтобы обеспечивать себя. Второй мой трек — исследовательский — тоже оказался сложным и очень конкурентным, к тому же в академической среде мало интереса к исследованию русского колониализма. Мне пришлось искать подработку, и в какой-то момент возник вопрос: а кто я вообще? У меня большой опыт в самых разных сферах. Я умею работать в ситуациях, когда вокруг полный хаос. Но затем ты сталкиваешься с современной системой найма — с HR-ботами, алгоритмами, автоматическими фильтрами. И это превращается в какое-то странное сражение: бот против бота, AI против AI. Там как будто уже нет человека — ни с той стороны, ни с твоей.

Я всегда старалась быть честной в том, что делаю. А здесь получается, что ты просто просишь AI переписать твоё резюме: «Вот описание вакансии, сделай так, чтобы меня точно позвали на интервью». И не важно, что он там переврал или додумал. 

От тебя постоянно требуют упаковать себя в очень узкую коробочку: вот твоя профессия, вот твой многолетний опыт, вот твой набор навыков. Но мир на самом деле устроен совсем не так. Конечно, люди пытаются разложить его по полочкам, по отраслям, по категориям — так проще контролировать и управлять. Но сам мир — он как раз мутант: сложный, смешанный, пересекающийся. 

И в этом есть парадокс: люди-мутанты вроде нас часто не могут найти себе место в этом мире, хотя он на самом деле устроен так же. Человеческие системы пытаются всё жёстко классифицировать. Хотя, казалось бы, именно сейчас особенно нужны люди, которые умеют работать на пересечении разных областей и соединять разный опыт.

Аня: С одной стороны, мне кажется, что это действительно наше преимущество. Мне нравится, что я могу многое делать. В своей жизни я научилась, например, монтировать видео — если передо мной есть понятный материал и понятная история, я могу из этого что-то собрать. Я могу сделать дизайн для социальных сетей, собрать плакат. У меня есть знания в критической теории, которые помогают мне осмыслять реальность вокруг — реальность, которая постоянно мутирует, меняется, разрушается и пересобирается в каком-то новом ключе. Это помогает не сойти с ума и жить в состоянии, когда у меня практически нет устойчивых ориентиров. В каком-то смысле это помогает адаптироваться к тому, что в любой момент снова может случиться какая-то жесть, и всё пойдет не так.

Но с другой стороны, мне близко то, о чём ты говоришь. Я сегодня часто обращаюсь к идее пластичности Катрин Малабу, которую она противопоставляет гибкости/флексибилити. Флексибилити — это когда ты просто подстраиваешься под обстоятельства, под пространство, под условия. А пластичность — это не совсем про это. Это не про бесконечную адаптацию и не про то, чтобы просто принимать любые условия такими, какие они есть. Скорее это про то, что ты живёшь, накапливаешь опыт, и этот опыт каким-то образом формирует в тебе революционный потенциал. 

Ты учишься, живёшь, начинаешь лучше понимать, как устроен этот мир, как работают его механизмы и структуры. Со временем у тебя формируется своя политика — то, ради чего ты готова прикладывать усилия, что для тебя становится важным, ценным. Это постепенно внутри тебя вырастает. И мне хочется смотреть на этот наш путь — сложный, витиеватый, нелинейный — именно через эту концепцию пластичности. Мы набили на себе столько оскомин, но в этом опыте есть и определенный политический потенциал.

На Сигме был текст про витрувианского человека, не помню, чье авторство. Кажется, он был опубликован еще до вторжения. Помню, что его авторка предлагала посмотреть на этот образ не как на что-то, что навязывает стандартизацию или единую норму, а как на метафору богатства человеческого потенциала. И через этот образ витрувианской персоны она критиковала современность, которая принуждает нас примерять на себя роли «специалисток узкого профиля».

При этом наше существование остается жестко прекарным. Со временем становится всё менее понятно, в какую именно ячейку ты можешь себя поместить, какое у тебя может быть устойчивое профессиональное будущее. Всё постоянно разрушается и пересобирается.

И это касается не только мигранто: к, хотя мигрант: ки ощущают это острее всего. Но даже, например, мои друзья, которые остаются в России, часто говорят о том, что они просто перестают понимать, как дальше жить и какое значение профессиональное развитие имеет в принципе.

Мы постоянно слышим, что работни: ц всех профессий стремятся заменить так называемым искусственным интеллектом. Эта угроза тоже выбивает почву из-под ног. Государства всё более активно ищут способы  выкачать как можно больше ресурсов из людей — особенно в условиях, когда нужно поддерживать огромную машину насилия. Но при этом эта машина держится на очень хрупких основаниях — на людях, которые вовсе не машины. У них есть пределы, есть конечные ресурсы.

Иногда кажется, что это система, которая в каком-то смысле уничтожает себя изнутри — через бесконечную эксплуатацию, через капиталистическую логику выкачивания человеческих ресурсов. И где бы ты ни находилась сегодня, капитализм во многом устроен именно так: он стремится извлечь из человеческой жизни максимум ресурсов — просто ради собственного воспроизводства.

Марийка: Я часто думаю о том, что есть вещи, которые ты можешь контролировать, и очень много вещей, которые ты не можешь контролировать. Например, ты рождаешься в определённой стране, в определённом обществе, и это во многом определяет твои стартовые условия.

Central European University, где я училась в магистратуре в прошлом году, оказался для меня довольно жёсткой средой — постоянная гонка, ощущение, что ты всё время должен производить больше, работать быстрее, доказывать свою ценность. Там я очень остро почувствовала, что значть быть нейтивом в английском — это привилегия, которая даётся по праву рождения. Если ты не нейтив, тебе приходится работать в десять раз больше, чтобы просто оказаться на том же уровне. Профессора не делают никаких скидок на то, что ты думаешь, пишешь и выступаешь на неродном языке. А для нейтивов иногда уже сам факт того, что они уверенно говорят по-английски, автоматически превращается в символический капитал.

Похожая ситуация существует и в отношении русского языка в России. Нерусским часто приходится работать в десять раз больше, чтобы их просто увидели и признали.

Эта иерархия власти и привилегий напрямую влияет на то, кого считают экспертом. Например, мой друг в Британии — хотя у него, безусловно, могут быть свои сложности — изначально обладает большим набором привилегий как белый британец. При этом, создавая контент о России, он никак не рефлексирует эту позицию. Недавно он вдруг стал экспертом по «андеграундной России». Для меня это выглядит довольно абсурдно: какой вообще «андеграунд» и почему именно он оказывается экспертом?

Если честно, мы с тобой больше знаем о российском андеграунде и могли бы рассказывать об этом гораздо глубже. Но для него вполне логично занимать эту позицию: он британец, и британская аудитория скорее будет слушать британца. В итоге получается, что люди вроде него используют нас как источник знаний — как ресурс, из которого можно извлекать информацию и экспертизу. Но при этом мы остаёмся в маргинальной позиции, и наша экспертиза часто не признаётся.

Сейчас я живу в Ереване, и, хотя мне здесь бывает тяжело, я понимаю, что именно это не даёт мне оторваться от реальности. Армения — бедная страна, я вижу, как люди выживают. И одновременно понимаю, что вокруг меня буквально несколько войн: Нагорный Карабах (Арцах), Украина, Иран — и всё это совсем рядом.

Иногда я смотрю какой-нибудь фильм или передачу и вижу, как люди, например в США, воспринимают поездку в Иран или Ирак как приключение. Но если для них это экзотика, то для людей там это реальная жизнь.

Я всё больше понимаю, что экспертом тебя признают только тогда, когда ты подтверждаешь существующие колониальные представления о той или иной стране — когда встраиваешься в уже готовую ячейку, в уже существующий нарратив.

На первый взгляд это разные темы, но для меня они сходятся в одну. Все они связаны с неравным и несправедливым распределением ресурсов — ресурсов знания, власти, внимания и признания.

Наверное, слово «справедливость» звучит банально. Но для меня сейчас оно стало очень важным. И я всё время думаю о том, как к этой справедливости можно хотя бы немного приблизиться.

Аня: Я хотела сказать про отношения так называемого «первого мира», как он любит себя называть, и «третьего мира» — который, конечно, сам себя так не воспринимает, но которому это положение навязано в глобальной иерархии.

Подруга рассказывала, что была на вечеринке в Берлине, и там был парень — социолог, только что закончивший академию, француз. Он сказал, что собирается поехать в Иран, чтобы «почувствовать, что такое диктатура». То есть человек буквально планирует своего рода туризм в диктатуру: пожить там пару недель, чтобы понять, как диктатура на него влияет.

Он едет туда, чтобы подтвердить свои уже сформированные представления о том, что это за мир. И, конечно, он их подтвердит. Потому что, когда ты в любой момент можешь себя из этой ситуации выдернуть — когда это не реальность твоей жизни, а временный опыт — это совсем другое положение. У тебя есть привилегия выйти из этого опыта в любой момент. А потом ты возвращаешься в безопасную точку — условно в Париж — и рассказываешь оттуда про «ужасы диктатуры». Мне кажется, в этом есть что-то очень странное, здесь я довольно часто наблюдаю такие ситуации. 

К тому же, в Германии меня постоянно оценивают определенным образом, и это становится своего рода дополнительным грузом. Как будто никто не допускает, что моя идентичность может быть сложной, многослойной. 

Часто происходят довольно абсурдные ситуации. Бывают ситуации, когда немцы ожидают от тебя, что ты поддерживаешь политику России, только потому что ты говоришь на русском. Некоторые даже расстраиваются, когда ты критикуешь Россию, потому что всё еще видят в ней главную противницу имперской политики США. Таких ситуаций много. Тебя заранее помещают в определенную категорию, и на тебя постоянно проецируют чужие ожидания и представления.

Если ты из «неблагополучной» страны и допускаешь какие-то ошибки, говоря по-английски, на тебя заранее навешивают клеймо — будто ты неграмотная и необразованная. Никто не пытается разобраться в том, что акцент или несовершенный язык никак не умаляют твою экспертизу. Всё время приходится напоминать себе, что проблема не во мне — это проекции моих собеседн: иц. Это не значит, что я такая, какой они меня представляют. Но всё равно это постоянная дополнительная работа — каждый день выдерживать и перерабатывать такие ситуации.

Но при этом я думаю, что сама позиция, в которой мы оказываемся, всё-таки что-то нам даёт. Возможно, именно благодаря этому опыту мы начинаем видеть сложные вещи, которые, кто находится в более привелегированном положении, остаются недоступны.

Например, в миграции моё ощущение постоянной прекарности, которое я испытывала ещё в России, усилилось в разы. Но именно этот опыт помог мне хотя бы немного понять, с чем сталкиваются трудовые мигрантки в России. При этом их положение там во много раз тяжелее, чем в Германии: и бюрократия, и отношение со стороны государства и общества, и то, как обращаются с детьми мигрантов. Всё это несравнимо жёстче.

Я думаю, этот опыт во многом изменил меня в положительную сторону. Я лучше поняла свои привилегии, которые у меня были в России, и которые у меня остаются здесь, это меня политически мобилизовало. Я стала четче понимать, как работают иерархические структуры и государственный аппарат. Они устроены так, что люди, находящиеся внизу этих иерархий, вынуждены работать в разы больше, тратить гораздо больше собственных ресурсов и энергии просто для того, чтобы выжить. И это выживание внутри системы, к сожалению, само по себе поддерживает и воспроизводит её. А люди, находящиеся наверху, часто этого труда просто не замечают. При этом важно помнить, что мы сами не на самом дне этой пирамиды.

Невероятно сложно находиться на пересечении множества идентичностей, когда тебя невозможно просто взять и куда-то «вписать». Мы даже не можем полностью вписаться в какую-то одну дисциплину, потому что наши с тобой биографии и интересы слишком сложносочиненные, меж- и мультидисциплинарные. Но, с другой стороны, именно из этой позиции появляется способность смотреть на вещи иначе. В опыте миграции, мы тоже проживаем многие сложности этого мира. Мне нравится думать, что любой анализ из такой перспективы неизбежно становится более насыщенным и многослойным.

Ты не можешь не учитывать свой опыт, он формирует твою позициональность.

Мне кажется, в этом есть ещё одна вещь, которая тянется из советского опыта. Репрессивный аппарат настолько глубоко вписался в людей — буквально в тело, — что любые гибридности, любые несоответствия статус-кво подавляются очень жёстко. Потому что это ощущается почти как экзистенциальная угроза.

Я, например, вижу это в своей семье. Когда я говорю что-то, что не соответствует российской государственной повестке или представлению о так называемом «русском мире», это вызывает у некоторых членов моей семьи буквально панику. И эта паника часто превращается в агрессию. Но за этим, как мне кажется, часто стоит именно страх. Потому что потом, спустя какое-то время, могут всплывать совсем другие истории. Например, одна моя тётя, у которой была очень сильная реакция на мое «свободомыслие», потом сказала: ты же понимаешь, что у нас в семье несколько человек в советское время сидели по политическим статьям. И тогда становится понятно, что эта лояльность к режиму или к определённой повестке часто формируется не из убеждения, а из глубоко укоренённого страха — из памяти о том, что бывает, если выходить за рамки.

Дело не в том, что для неё это как-то концептуализируется — что она осознанно соглашается или рационально принимает эту позицию. Скорее, она действительно начинает в это верить. Но это подключение происходит через страх: через ощущение, что если она не будет с этим согласна, её могут уничтожить. И у многих людей это, кажется, работает именно так.

Получается такая странная внутренняя структура: страх настолько силён, что человек даже не может позволить себе помыслить альтернативу. Потому что сама мысль об альтернативе ощущается как опасная. Если её допустить, то рушится привычная картина мира — и тогда становится непонятно, как вообще дальше жить и существовать.

Мне кажется, эту структуру страха и внутреннего самоограничения ещё очень важно и интересно лучше понять. Потому что она многое объясняет в том, как люди реагируют на любые попытки выйти за пределы установленной картины мира.

Человеку без такого опыта часто нужно проделать огромную интеллектуальную работу, чтобы приблизиться к такому пониманию. Поэтому мне хочется иногда смотреть на это именно так — как на определённый ресурс. Хотя, конечно, выживать в таком положении всё равно очень сложно.

Марийка: Нужно ещё, чтобы люди без такого опыта вообще хотели проделывать эту работу — чтобы они видели в этом ценность и важность. Без этого желания со стороны тех, кто находится в более привилегированном положении, такой разговор часто просто не происходит. Тогда весь этот труд — объяснять, показывать, разбирать сложность — снова ложится на плечи тех, кто и так живёт внутри пересечений и напряжений.

Аня: Мне кажется, в этом есть ещё одна вещь, которая тянется из советского опыта. Репрессивный аппарат настолько глубоко вписался в людей — буквально в тело, — что любые гибридности, любые несоответствия статус-кво подавляются очень жёстко. Потому что это ощущается почти как экзистенциальная угроза.

Я, например, вижу это в своей семье. Когда я говорю что-то, что не соответствует российской государственной повестке или представлению о так называемом «русском мире», это вызывает у некоторых членов моей семьи буквально панику. И эта паника часто превращается в агрессию. Но за этим, как мне кажется, часто стоит именно страх. Потому что потом, спустя какое-то время, могут всплывать совсем другие истории. Например, одна моя тётя, у которой была очень сильная реакция на мое «свободомыслие», потом сказала: ты же понимаешь, что у нас в семье несколько человек в советское время сидели по политическим статьям.

И тогда становится понятно, что эта лояльность к режиму или к определённой повестке часто формируется не из убеждения, а из глубоко укоренённого страха — из памяти о том, что бывает, если выходить за рамки.

Дело не в том, что для неё это как-то концептуализируется — что она осознанно соглашается или рационально принимает эту позицию. Скорее, она действительно начинает в это верить. Но это подключение происходит через страх: через ощущение, что если она не будет с этим согласна, её могут уничтожить. И у многих людей это, кажется, работает именно так.

Получается такая странная внутренняя структура: страх настолько силён, что человек даже не может позволить себе помыслить альтернативу. Потому что сама мысль об альтернативе ощущается как опасная. Если её допустить, то рушится привычная картина мира — и тогда становится непонятно, как вообще дальше жить и существовать.

Мне кажется, эту структуру страха и внутреннего самоограничения ещё очень важно и интересно лучше понять. Потому что она многое объясняет в том, как люди реагируют на любые попытки выйти за пределы установленной картины мира.

Марийка: Я с этим столкнулась, когда возбудили первое уголовное дело против моего отца. Многие  переживали за него и говорили: «Ну ты бы просто молчал, не лез бы в это, не говорил бы таких вещей. Тогда было бы проще, жили бы спокойно». А я всё время отвечала: «В каком смысле «проще»? Что это за жизнь, если ты не можешь быть собой — не можешь говорить то, что думаешь, не можешь жить так, как себя понимаешь и ощущаешь?».

Возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, что и в западных обществах тоже есть сильное давление конформизма. Просто его природа, вероятно, немного другая. Там это чаще связано не со страхом за жизнь или свободу, а, скорее, со страхом социальных последствий: что ты не построишь карьеру, потеряешь возможности, окажешься на периферии профессиональной или социальной среды.

Аня: Мне давно интересно было бы поговорить с немками о том, как в их семьях переживалось наследие нацистского режима: как об этом говорили, как это обсуждалось или, наоборот, замалчивалось, как этот опыт передавался между поколениями. Мне кажется, что здесь может быть довольно много точек пересечения. Даже на каком-то эстетическом или интуитивном уровне я иногда замечаю параллели с Россией.

Мне кажется, что странам так называемого «первого мира» очень важно отличаться — представлять себя как великие демократии, как образец: если не идеал, то, по крайней мере, лучший из возможных вариантов устройства общества.

Но при этом иногда возникает ощущение, что сами механизмы власти и угнетения во многом всё-таки похожи. Они могут быть устроены иначе, выглядеть мягче или быть более скрытыми, но сами структуры иерархий и исключений, кажется, не так уж радикально отличаются. И в этом смысле они иногда неожиданно напоминают те механизмы, которые обычно связывают только с «русским миром».

И как бы им ни хотелось сильно от этого отличаться, мне кажется, что на самом деле они могли бы многому научиться из таких разговоров. Хотелось бы, чтобы они слышали — действительно слышали — людей с маргинализированных позиций, тех, кто приехал и готов делиться своей экспертизой. Тех, кто прожил буквально на собственном теле, что такое путинизм, как он действует, как он влияет на людей и на общество. Людей, которые могут не просто абстрактно рассуждать, а рассказать из опыта — показать, объяснить, поделиться тем, как эти механизмы работают. И, возможно, таким образом помочь лучше понять эти процессы и вовремя их распознавать у себя в обществе. 

Марийка: Ты, мигрантка, хочешь им помочь?! (сарказм) Они уверены, что всё знают. Им не особенно интересно слушать других. В представлении немцев — именно они должны учить и рассказывать. К тому же, мы не только мигрантки, но и женщины. А если ещё и не русские — и так по ниспадающей. Чем ниже человек находится в этой иерархии, тем больше у него непосредственного, важного опыта. Но именно этих людей чаще всего игнорируют и угнетают. 

Прости, что я закончила на грустной ноте.