Прости за зло, которое я не сделал тебе.

© Жан Кокто

Так вышло, что отца у Эллы не было, деда тоже. Оба они, к ее рождению, умерли. Мать и бабушка любили девочку, как могли: запрещали покидать дом вечером, рассказывали об опасностях, подстерегающих в лесу. Жили они втроем в небольшой деревеньке, на самом краю, где деревянные домики заканчивались и начинались первозданные деревья.

Школа находилась в соседнем поселке. Когда настало время, пришлось ходить туда пешком, через лес. Днём царил покой. Мох поглощал старую кору, в ветвях щебетали птицы, под ногами росли грибы, возле рук ягоды. Элла собирала те, что были ей знакомы, не трогая другие, опасные. Только изредка думала она о глубинах, где кончается тропа, темноте и ужасных хищниках. Они обитали в другом, параллельном ей, мире.

Так ходила она, прямой дорожкой, пока ни довелось слегка подрасти. На шестнадцатый день рождения ей подарили красную кофточку с капюшоном. "Тебе идёт этот цвет", — сказала бабушка. Мать поджала губы, но не открыла их в слова. Природа сияла. Девочке казалось, что даже сам лес раскрыл перед ней свои еловые лапы, травинки перестали колоть икры, мягко поглаживая, а облака собирались в узоры, забавляя глаза.

Со школы возвращалась чуть позже, чем обычно. Мальчишки проявляли внимание, видимо, из-за обновки. Девчонки делали вид, что всё как обычно. Отзвучали прощания. Солнце розовело. Деревья заливал закат. Хрустнула ветка — не под ее ногой. Дрожь и вскрик случились сами, раньше, чем обнаружился источник звука.

Среди листвы светились серые глаза. Вокруг них было лицо и волосы, и одежда из звериной шкуры. Всё это оказалось девушкой. Которая, облокотившись на сосну, изучала Эллу, как жука. Улыбка наползла сама, для защиты. "Я без оружия", — говорила улыбка. "Привет", — сказала Элла. Серые глаза сощурились. Рот не двигался. "Ты из деревни?" — последовал ответ, через паузу. Девочка кивнула. "Твою кофту видно издалека, — сказала другая, из леса. — Как волчью ягоду".

Элла не знала, что ответить. "А откуда ты? — спросила она, чтобы спросить. Рука в мехах махнула в чащу. Видимо, из другого поселка —  объяснение пришло само. Не из леса же, на самом деле. — Ладно, — сказала она, — пойду я, наверное". И пошла. Ничего не случилось, повторяла она себе. Мало ли странных людей живёт с той стороны деревьев. Не здоровается, не улыбается. Спину колол взгляд.

Дома всё было по-старому. Бабушка напекла пирожков, мать вернулась с виноградника, где работала, и читала, перебирая в горсти бокал. "Ты долго, — сказали они, — всё в порядке?" Школьница повесила яркую кофту на спинку стула. "Конечно", — ответила она, улыбаясь. Ей хотелось больше узнать о встреченной. Спрашивать было неловко. С той поры, шагая сквозь лес, она с надеждой заглядывала в его нутро. Чужачка не появлялась.

Чаща кружилась между ними: зелёная, коричневая, жёлтая. Сухие листья гнили в почву. Кору точили насекомые, птицы сидели в гнездах, звери поедали друг друга, черви — их всех.

Сэм выросла в лесу. Её отец был охотником. Он научил дочь всему, что знал, прежде чем деревенские, приняв его за волка, прошили очередью в живот. Услышав детский визг и увидев, кто лежит на снегу, стрелки убежали. "Милая, не бойся, — сказал белеющий рот, — всё хорошо, я сейчас". Девочка сама закопала тело в земле. День остался в памяти пятнами цветов и слез. После него она вечность лежала в домике, оцепенев, как животное в капкане. Пришлось выйти, когда кончились дрова. Вспомнить, как отец рубил деревья, и сделать, с тонкими, то же самое.

В поселках она появлялась крайне редко, чтобы купить, за проданную мертвечину, инструменты и патроны. Пока ни выросла, притворялась, что отец жив: кивала, искажая воздух ложью, после чего вопрошающий успокаивался. Принудительная забота была ей не нужна. Река давала воду и рыбу, животные — одежду и мясо, лес — материал для быта. Растения лечили болезни. Солнце помогало ориентироваться в пространстве. У нее было всё, кроме других глаз. Глаза, способные перепутать волка и человека, по определению не могли её привлечь.

Но привлекли. Сначала не глаза — красная кофта. Брызнула, как кровь в лицо. Сэм не планировала задерживаться возле дороги и тем более обнаруживать себя. Она пошатнулась. Ветка под ногой выдала её присутствие. Прохожая, живая приманка, вскрикнула и сразу, даже не успев заметить, кто здесь, улыбнулась. Улыбка — лицевой спазм, рефлекторный, как оскал. "Не ешь меня, — говорили растянутые губы, — я дам тебе всё, что ты хочешь". Что у нее вообще можно было взять? Рюкзак, платье, милые ботиночки? Ясные голубые глаза. Кофту, манкую для волков.

Вблизи оставаться им было нечем и незачем. Одна думала об этом, не двигаясь с места, другая из этого действовала, уходя. Сэм ждал домик. Подстреленных зайцев — суп. Красное пятно застряло под веками, как пыль, и плохо смаргивалось. Девушка напевала, отделяя шкурки от мяса. Звуки выбирали себя сами, соответствуя месту и состоянию. Отец не изолировал её в лесу. Несколько раз посетив деревню, вместе с ним, она отказалась туда выходить. “Соберись, — собственный голос прозвучал будто со стороны, — вспомни, кто они такие”.

Место встречи растеклось алой меткой на карте. И Элла, и Сэм время от времени останавливались там, не находя другую; втайне надеясь найти. Однажды, возвращаясь в домик, охотница увидела у кустов корзинку. Из неё шептал запах съестного. Жареное тесто с ягодной начинкой. Такого она никогда раньше не пробовала. Красный сок стекал по её пальцам, пока рот уплетал пирожки. Осторожность почему-то молчала. “Зачем?” — вопрос, появившись, не привел с собой ответа.

На следующий день, по дороге из школы, селянка нашла в том же месте жареную утку. Нести домой не рискнула. Сошла с тропы, чтобы, среди деревьев, поужинать подарком из чащи. Липкие руки пришлось обтирать в листве, губы блестели от жира, глаза от радости. Еда, к которой привыкла Элла, пахла уютом, а не дымом. Тугой желудок тянул к земле. Сердце колотилось. “Ты выглядишь довольной, — заметила бабушка. — Похвалили на уроке?” Она покивала. “Смотри не влюбись, — остерегла мать, — им от тебя сейчас только одно нужно”. Кивки повторились в другом направлении. У неё появился секрет: то, что старшие женщины сочли бы опасным. Всю ночь девочка ворочалась, сминая простыни и привычную жизнь.

Когда солнце, краснея, пролилось вверх, она решительно вышла из дома. Не в школу. Ей нужно было поговорить с незнакомкой. Даже ценой проблем. Было, казалось, достаточно тепло, чтобы подождать. Элла легла под дерево, в тень. Трава приняла ее, щекоча лодыжки и шею. Птицы щебетали: нечем, нечем, нечем. Она взяла учебники, как во всякий обычный день. Было что почитать, пока… был ли в её прогуле прок, предсказать было невозможно. Время споткнулось и перестало идти, как должно.

Сэм проходила мимо уже по привычке. Увидев, за пятьдесят шагов, яркое пятно под деревом, остановилась. “Что ты делаешь, — дохнул на неё лес, — они не умеют хранить. Они только разрушают от страха. И она, как они”. Но она не нападала. Ей и ударить было бы нечем. Красная ягодка сошла с тропы, и ждала, очевидно, её — совершенно беззащитная. Волчья шкура щетинилась. Девушка, под ней, пошла вперёд. Совершенно бесшумно. “Ты живая мишень”, — сказала негромко. Элла вскрикнула и села, прижимая к груди учебник. Глаза — дырки в ясное небо. Она стряхнула с себя испуг, помотав головой: “Но ты же не выстрелила”.

Сэм усмехнулась. “Я не стреляю в людей, — объяснила она, — без причины”. Элла спросила, откладывая книгу в траву: “Какая может быть причина, чтобы напасть на кого-то?” Ответ был быстрым: “Самозащита. В моем случае. Страх чужаков — в случае твоих односельчан”. Девочка в красной кофте, не вставая, похлопала рядом с собой, приглашая сесть. “Я тебя не боюсь”, — получился шепот. “Ложь, — обозначила другая, в шкурах. — Ты боишься, но тебе любопытно. Здесь я сидеть не хочу, слишком близко к тропе. Не хочешь прогуляться?” Та кивнула. Прямая речь была, как холодный воздух в лицо. Непривычно, лишая возможности дышать. Они вошли в лес: гостья и его обитательница. Пахло хвоей. Под ногами хрустели веточки.

“Расскажи мне, каково это, жить в деревне”, — предложила Сэм, шагая сквозь листву. Это не звучало как просьба. Они успели назваться, но дистанцию это не уменьшило. Элла, озираясь по сторонам, прокашлялась. “Я не знаю, каково в ней не жить, — отозвалась она. — Бабушка шьёт и вяжет, и готовит, и ухаживает за огородом, летом, что выросло, продает. Мать работает, когда есть работа. В деревне тихо по будням и громко по праздникам. У соседей так же. Мои друзья в школе из разных деревень. Мы иногда ходим друг к другу в гости. — Секрета в этом не было: все так жили. — А ты? Каково это, жить в лесу?” Элла искоса смотрела на Сэм, балансируя на неровной земле. Впереди виднелся обрыв, внутри тек ручей. “Сама видишь, — обвела рукой Сэм, — лес как лес”. Элла не видела. Лес был ей непонятен. “А что с твоей семьёй?” — хотелось знать. “Ничего, — пришёл ответ. — Я одна”. Правда, в её настоящем времени. “Но как ты сюда попала?” — настаивала собеседница. Сэм вздохнула. Нет смысла скрывать. “С отцом. Его ваши застрелили. Решили, волк”.

Элла зажала рот руками, вытаращив глаза, и чуть ни свалилась в воду, с высоты. Сэм подхватила её за локоть и резко дернула назад. “Осторожнее, — посоветовала, сразу отпуская, — следи за своим телом”. Сердце, под яркой кофтой, колотилось. Прикосновение застряло на рукаве. Она резко развернулась к той, что не дала ей упасть. Впервые они оказались так близко друг к другу. Черноволосая девушка была чуть ниже нее и хрупче, под мехом, ненамного старше, но понять, несколько, казалось невозможным. В углу её рта дрогнула мышца. Манило приблизиться; с какой целью — неясно.

“Я провожу тебя назад, — сказала Сэм. Её голос больше не звучал уверенно. “Ты боишься меня?” — спросила Элла, чуть растягивая губы. Она знала цену своей улыбке. Людям нравилось на неё смотреть. “Конечно, — ответила Сэм. — Была бы дурой, если бы не боялась”. Элла собрала всю свою храбрость и подалась вперёд. Поцеловать удалось всего на миг, без ответа. Губы Сэм шелушились, вкус отдавал металлом. На плечах оказались руки, отстраняющие мягко, но твердо. “Зачем?” — спросила Сэм, не меняясь в лице. Элла впору было провалиться от стыда, прямо под мягкую, в порослях и корнях, почву. “Я не знаю, — ничего, кроме правды, в голову не шло. Видимо, лес так действовал. — Просто так”. “Так не пойдет, — покачала головой Сэм, не сдержав нервного смешка, — просто так иди целуйся с мальчиками. Уверена, желающие найдутся”. “Не интересно”, — выскочило прежде мыслей. Руки в шкурах сомкнулись на животе. “А, вот оно что, — брови, сморщив лоб, расправились в линию. — Интерес. Пойдем, — повторила она, — я провожу тебя до тропы. Вряд ли сама справишься”. Внизу холодно шуршала вода.

По дороге они молчали. Элла пыталась понять, почему нет, и точно ли это нет, если ей нужна была причина. Сэм задавалась вопросом, не роет ли она сама себе яму, а если да, стоит ли, и ради чего стоит рыть дальше. У тропы развернулась, чтобы уйти. “Постой, — крикнула Элла. Пух её светлых локонов, под солнцем, создавал белый нимб, щеки порозовели от напряжения. — Могу я ещё тебя увидеть?” Сэм вздохнула. “Если тебе это нужно — завтра, в полдень”. И исчезла в чаще.

Реальность догнала Эллу дома. “Тебя не было в школе, — прочеканила мать, упирая руки в бока. — Тебя искали. Где ты была?” Ответ она не готовила. Закрыла глаза, пытаясь найти спасение. “Я читала книгу на полянке у тропы, — мне очень не хотелось сегодня идти в школу”. Даже не ложь — почти. Мать приблизилась. По щекам шли красные пятна. “Ты думаешь, это так работает? — тихо и грозно произнесла она. — Ты не можешь просто делать, что хочешь! — глаза увеличились, в них плескалась ярость. Школа — твоя работа. Без нее у тебя нет будущего”. Элла потупилась. “Я знаю, мама”, — сказала в пол. Мать не забывала напомнить о важности образования. Родившей в юности, ей приходилось мыть полы, доить коров, сидеть с детьми, истекать потом в полях. Жизнь среди людей диктовали деньги. “Ты не пойдешь к Джолин в эти выходные”, — бросила женщина, разворачиваясь, чтобы наполнить бокал. — Никакого праздника, пока ни перестанешь сбегать из школы”. Бабушка тихо и неодобрительно вязала в углу. Тикали настенные часы.

В полдень Элла была на условленном месте. К тому моменту её отсутствие в школе длилось уже несколько часов. Книга по биологии читала себя сама. Пальцы над корешком подрагивали. Она специально оделась теплее, для ожидания, ругая себя, что не озвучила другое время. Сэм оказалась рядом так же неожиданно, как в прошлый раз, заставив её вздрогнуть всем телом. “Привет”, — сказала она. Темные глаза отливали весельем. “Пожалуйста, хватит так подкрадываться, — попросила Элла. Ответом ей был непонимающий взгляд. — Когда подходишь, вежливо немного шуметь”, — прояснила очевидное. “Шум — это вежливость? — удивилась охотница. — Вы странные”. Книга отправилась в сумку. Ноги встали на землю. “Мать узнала, что я прогуливала школу вчера. Сегодня я делаю это снова, — призналась ученица. — Нам стоит что-то придумать, чтобы они не искали меня”. Сэм прищурилась: “Так иди, если тебе надо. Зачем тогда ждала?” “Чтобы не потерять”, — еле слышно вымолвила Элла. В голосе звенела мольба. Она посмотрела на Сэм и увидела, что та улыбается.

“Тебе придется принести календарь или часы, — прозвучало в ответ. — Мои давно сломались. Даты мне не нужны, я иначе ориентируюсь”. “У меня есть календарь”, — выдохнула Элла. На одной из первых страниц дневника. Она вырвала лист, достала ручку и обвела сегодняшнее число. И бумага, и ручка остались у Сэм в кармане. О том, чтобы установить ей телефон, глупо было даже думать.

В школе она, с опозданием, появилась. Сказала, что проспала. Посмотрели с осуждением, но матери не звонили. Вечером, улизнув от подозрительных взглядов старших, Элла достала из комода дедовы часы, которые никто никогда не вынимал, хотя те всё ещё работали. Она так и не ответила себе, “зачем”. Ей “просто” было надо.

Календарь повис на стене, прямо возле полки с трофеями. Вываренные черепа таращились на него, как на диво. “Ну-ну, — успокоила их Сэм, — я не собираюсь идти наружу. Это она сюда придет”. Кости недоверчиво молчали.

Через несколько дней чужачка, вместе с ней, зашла в дверь домика. Горизонт разгорался. Часы легли на полку, под волчью голову. Элла потянулась к Сэм, и та, на этот раз, не оттолкнула. Рот открылся без слов; губы приняли её. Запах железа впитался в стены. Тонко тянуло ягодами. Шкуры касались кожи — мертвое к живому. Контроль, в дыхании, теряли обе. Красная кофта упала на пол. На ней остался след от ботинка.

“Я не хочу уходить, — повторяла Элла, держа руку Сэм, — ты спрашивала, как в деревне — так вот, там пусто, никак”. “Им сюда нельзя, — откликнулась та, скользя пальцами по её волосам, — и ты же придёшь ещё”. 

Она пришла, и потом пришла опять. Недовольные лица, спешная стирка кофты, перекрестная ложь друзьям и семье, чтобы покрыть отсутствие — деревня стала призраком, неловкой паузой между встречами. Пока однажды подруга ни позвонила домой, а мать, у трубки, поняла, что дочери нет ни в одном известном ей месте. Пальцы помнили другие номера. Во главе с шерифом полиции.

Вдали лаяли собаки и мелькали факелы. Элла видела их, стоя у окна. Испуганная птица стучала в ребра изнутри. “Есть три варианта, — сказала Сэм позади нее, спокойно, будто предвидела это заранее. — Первый — мы остаёмся обе. Тогда меня запрут. Второй — я выхожу через заднюю дверь, ты остаёшься, говоришь, что изучала лес и забрела сюда. Тогда запрут тебя. Третий — мы выходим обе. Но тогда ни ты, ни я сюда не вернёмся”. Картинки неслись перед глазами. Мужчины деревни говорят Сэм: “Ты должна объясниться!” Сэм спрашивает: “Перед кем?” Её волокут в тюрьму, обвиняют в обмане маленькой девочки, краже старинных часов. Элла плачет, кричит, но её никто не слушает. Со временем она сама начинает верить, что ее обманули, а часы — украли. Поджимая губы, взрослая Элла смотрит на свою дочь, примеряющую красную кофту. Она со всей силы закачала головой. “Пошли”, — выпалила без сомнений. “Не оставляй следов своего присутствия, — велела Сэм. — И надень это, — кинула в нее длинную шкуру, из шкафа. Элла трясущимися руками повесила сумку через плечо, сгребла в неё календарь и часовой механизм. Сэм привычно набросила на себя ружьё.

Они вышли в ночь. Огни приближались. Возле черепов торчал пустой гвоздь. Голова волка слушала тишину.