Увидев Еву впервые, её мать расплакалась. Она получилась похожей на отца — а не на мужа матери. Глаза, открывшиеся в мир, отличались азиатским разрезом. "Я пыталась подменить тебя в роддоме, — признавалась потом мать дочери, — не получилось, он всё-таки увидел, что ты чужая, и ушел". Любовник изначально не планировал оставаться. С ним была страсть, которой не хватало в браке. Девочка наверняка запомнила несколько вещей: её внешность сломала маме жизнь, отношения всегда обречены, она должна, когда вырастет, отдать долг. За то, что существует. Жили они в небольшом домике, на улице из точно таких же, в городке, где встречные лица — уже знакомы. Здесь обитали бабушка и дедушка Евы. Сюда, из столицы, с младенцем на руках, вернулась её мать. Вечерами та приходила с работы на фабрике, с остекленелым взглядом, и закрывалась в комнате, стараясь ни с кем не пересекаться. В моменты пересечений — рассказывала дочери о прошлом, которое она разрушила. Где были красивые платья, походы в театр, большие надежды. "Мне стало жалко тебя, — объясняла, почему не отдала в детдом, — ты всё-таки моя, наполовину". В школе девочка тоже оказалась лишней. Дети слышат разговоры родителей. Ей заливали клеем стул, пачкали учебники, как-то сунули в волосы жвачку — пришлось отстричь. Про её глаза придумывали шутки, одна другой злее. Глаза текли; это никого не останавливало. "Нечего обращать внимание на дураков, — говорила бабка. — Не давай им повода. Меньше болтай, больше учись". Ева старалась как могла. С каждым днём, среди опасностей, сосредоточиться на учебе удавалось всё хуже. "Может, но ленивая", — сетовали учителя. Дед вздыхал, качал головой и утыкался в газету. "Дурная кровь", — бурчал он себе под нос. Ева слышала. Как-то раз, среди книг в доме, ей попалась одна, с улыбчивой женщиной на обложке. Книга предлагала советы по похудению и виды диет, обещая, что жизнь, с хорошей фигурой, пойдет на лад. Ева не была полной; она была неправильной. Ни в одной главе не говорилось, как изменить глаза. Но она решила попробовать. Еда была доступна для контроля. Остальное — нет. Началось с уменьшения содержимого тарелки. Потом пришёл подсчет калорий. В сарае завалялся старый обруч — девочка очистила его, как умела, принесла в дом и крутила на талии, до синяков. Приседала и отжималась каждый раз, когда выпадала свободная минута. Сил, поначалу, стало больше. Оценки поползли вверх. Не обращать внимание на одноклассников стало легче. Все мысли сосредоточились на еде. Их нужно было отвлекать куда-то ещё. В ход пошло чтение. "Надо же, дисциплина появилась", — крякнул дед из-под газеты. Можешь, когда захочешь", — кивнула бабка дневнику. Мать всё чаще приходила ночью, невидимая и неслышимая. Всё, что осталось от Евы — кости, от рёбер до ключиц, и любовь к страшным историям. Самой страшной из них была история человечества. Как только этот предмет вошёл в её жизнь, стало ясно: лучше никогда не было и вряд ли когда-нибудь будет. Учительница интересовалась мнением класса. Дети думали так, как их научили родители. "У нас ведь ничего не изменилось, с первобытного строя, верно? — спросила тощая девочка, сквозь сердцебиение, — чужаки всегда плохие". "Это реакция древней части мозга, — ответила учительница, — она как система безопасности, когда нет возможности думать". Никто ничего не добавил. Не было возможности. В свой первый обморок Ева стоя видела деда перед телевизором, а после, с пола — возле двери, с другой стороны. Он, по всей видимости, перешагнул. Наверное, со стороны показалось, что легла отдохнуть. Второй раз случился в школе: слишком резко встала к доске. Плечо болело, от задетого угла парты. Её отвели в медпункт, померили температуру, велели достать пальцем до носа и вернули на урок. "Ты так умрёшь, — говорила себе Ева, в холодном поту, с темнеющим обзором. — Тебе нельзя совсем умирать". Почему, не знала. Страх смерти ошпарил её изнутри: дикий, утробный инстинкт, старше, чем человечество. Она начала заставлять себя есть. Без желания. По необходимости. Вкус исчез, осталось выживание. Изредка вспомнит, впихнет в рот кусок текстуры, и — обратно, в книги. Большую часть времени Ева проводила с собой, одна в комнате. Её случай не был таким уж уникальным, и точно не самым интересным. Правители вырезали целые народы во имя спасения души, родственники покушались друг на друга ради власти, дети-бастарды часто становились яблоком раздора. Но она была не только случаем. Тем ещё, кто способен его осмыслить. "Я поражена, — строчила на полях, — как люди находят что-то хорошее в жизни, несмотря на присущее ей страдание". На окне росли фиалки, об них ломался свет. Птицы рассекали небо, не заботясь о том, примут ли их в стаю. Короли меняли законы, чтобы убить свою любовь. Школу закончила с закрытым ртом и горой исписанных тетрадок. Мать успела переехать к ухажеру, бабка — сгорбиться и утонуть в морщинах, дед — забыть то, что хотел бы помнить. Никто не танцевал с ней на выпускном, потому что её там не было. Мыслями она была уже в университете, в городе, где родилась. Профессией выбрала археологию: раскопку костей. Деньги на билет дал новый отчим — выкупил мать из ошибок прошлого. Он проявил доброту к падчерице, простой работяга, в кепке, вышедшей из моды. Он сказал: "Ты другая, не похожа ни на кого из нас — здесь тебе не место". Она приняла помощь. Долг перед взрослыми не мог увеличиться, потому что давно стал бесконечным. Общежитие полнилось поступающими. В приемной, при подаче документов, ей улыбались. Университет оказался огромным. Она раньше видела такие только в фильмах. Сторонилась проходящих мимо студентов, прятала глаза. Они были живы: смеялись, обсуждали, спорили. Она надеялась на свое имя в табличке зачисленных, не веря, что достойна быть среди них. Имя появилось. Строка в истории, которую нельзя внести в учебник. Незаконченные — ещё живы. На первую лекцию Ева шла, дрожа. Происходящее казалось сном. Она села в дальнем ряду аудитории. Звуки отдавались эхом. Профессор, сухой, но бодрый старик, подождал, пока все рассядутся. "Ну что ж, — сказал он с улыбкой, — вот и новый поток кладоискателей. — По рядам прокатились смешки. — Должен вас разочаровать, чтобы потом не было мучительно больно. Вот, что вас ждёт, — на стол, из его руки, легли невзрачные черепки. — История — это наука о крушении. Время не щадит ничего, кроме сути. Именно её мы достаем из-под земли. — Профессор поднял осколок, с необычным орнаментом и показал притихшей аудитории. — В этом раскопе все предметы были типичными для местности, и только этот фрагмент — чужак. Другая глина, другой обжиг, другой разрез узора. Вероятно, его привезли за тысячи километров. По всем законам логики — это ошибка. Лишний элемент в культурном слое. — Ева замерла. — Но именно по этому "браку" мы понимаем, что мир был шире, чем мы привыкли думать. Существовал обмен, поиск, движение. Больше всего о жизни говорит не типичное, но то, что от него отличается". После лекции Ева осталась на месте. Сокурсники увлеченно переговаривались. Она медленно встала и пошла, но не со всеми, из аудитории, а вперёд, к бодрому старичку. "Профессор, — тихо позвала девушка. Он поднял глаза и внимательно посмотрел на неё. Под прямым взглядом она сжалась. — Простите, что отвлекаю… Мне очень понравилась ваша лекция. Я теперь думаю об осколке и человеке, принесшем его в чужой край. Мы можем что-то узнать о нём?" "Боюсь, что нет, — вздохнул он, — его имя и судьба забыты. Но он много дал нам, в понимании межкультурных контактов. Его следы — часть большой мозаики, которую мы собираем. Это называется out-of-place artifact, предмет не на своем месте. Позволю себе спросить… — осторожно добавил он. — Ваш интерес, должно быть, носит не только академический, но и личный характер? — Ева, глубоко втянув воздух, кивнула. — Не закапывайте себя глубже, чем можно дотянуться, — глаза, в морщинках, улыбались. — И не думайте, что вы здесь не на своем месте. На своем. Идеи объединяют лучше, чем что-либо ещё". Ева вышла на солнечную улицу. Мимо шли студенты. Шумные, нелепые, смуглые, бледные, яркие и скромные — разные. Каждый принес с собой свою историю. Вместе они были частью одной, общей для них всех. Она достала из сумки яблоко и, помедлив, откусила. Ничего не изменилось, но теперь у неё был инструмент, чтобы раскопать правду, изучить её и, наконец, превратить в артефакт.