Слишком большие. Чертовски красивые. Жёлтые герберы с помятыми лепестками устало теснились на грядке.

Спросить? Не спросить? — в конце концов, я тоже устал. И только сегодня понял, почему.

Сюр — это прям моё. Потому что когда нагромоздишь, запутаешь и усложнишь, а потом размажешь всё это по холсту мистики — никто и не догадается, что ты краска с маркировкой «гадость 003». Шаг влево. Поворот ступни на 30 градусов — и открывается другой, запасной мир. Он более блеклый, чем наш, но его преимущество в том, что там нет шума. Там можно отдохнуть, но недолго. Ходить там можно только с расфокусированным зрением. И ещё он абсолютно весь соткан из надписи — одной да единственной надписи в разных, бесконечно многообразных проявлениях блеклости… Я просто знаю, что её ни в коем случае нельзя видеть. Иначе — Фсё.

Давно не испытываю ничего на Д. Р. Нет той магии, которая была раньше. Говорят, это начинает происходить, когда ты переваливаешь за черту половины твоей жизни. Ничего, кроме секрета, который я не решаюсь никому открыть. Но разве жизнь когда-нибудь о чём-то нас спрашивала?

В этих размышлениях я упёрся в ворота красивого перламутрового цвета. В моих воспоминаниях все ворота — неуклюжие, зелёные, с занозами. Но эти — какие-то слишком идеальные, чтобы быть настоящими. Интересно, сколько раз их красили, чтобы они стали такими. Усевшись на пол, я вернулся в свой привычный шум, так как другой реальности для меня уже нет.

Темнота — это только в начале, когда глаза ещё не привыкли. А потом отложил на три дня и забыл к херам, о чём вообще хотел написать. Примерно такое чувство вы испытаете перед смертью — в самый момент отключения, когда сознание осознаёт: меня больше не будет. Лютый фэйл, конечно, но другого для этой жизни не придумали. 

Если выражать истину в трендах, то мысль перед уходом будет одна: #просралфсё. А дальше — моча под себя, хрипы и, собственно, сам уход. Не, ну это, конечно, я сгустил красок — кто-то отключается с улыбкой или во сне. А говорят, что есть такие, кто вообще сам сусам. Но это байки — мы ведь не видели. Рай не видели — значит, врут. Ад не видели — значит, врут. Вперёд в распутье грехов. #ЛёлЪ

— Тебе самому не надоело? — я оглянулся. Никого, кроме ворот, рядом не было.

— Да, мы — это мы, — говорили они.

Я только сейчас заметил, что они приоткрыты. На одной створке было написано «Ан-225*», а на второй — большой твёрдый знак. Я быстро вскочил и, слегка толкнув створку с твёрдым знаком, проскользнул внутрь.

Оказавшись в коридоре с потолками, в которых теряется взгляд, я увидел лампы, горящие явно не из этого мира. Их свет освещал меня ровно настолько, чтобы я видел, куда идти. Кто-то пронёсся рядом, как ветер. Я напрягся, но не испугался. Мне нельзя бояться. Мне нельзя чувствовать такое. Очень давно я сам себе это запретил, а потом забыл, почему запретил. Так появился шум.

Кто-то взял меня за руку. Внутри всё сжалось, но я всё же нашёл силы и посмотрел. Это был ребёнок с лицом, нарисованным старым маслом, а потом растёртым ваткой с ацетоном. Единственное, что было чётко прорисовано, — его жуткая демоническая улыбка. Когда он понял, что я понял, мы переместились так быстро, что ветер порезал мне руки.

Придя в себя, я обнаружил, что нахожусь в пустоши из однородной блеклой массы. И мне стало привычно спокойно.

— Это зря, — я резко обернулся и замер.

Передо мной стояла статуя из серого фарфора с золотыми прожилками. Она обнимала свою копию поменьше, а та, в свою очередь, обнимала другую копию. Их глаза были закрыты, но говорил он именно глазами.

А дальше я стал свидетелем их разговора. Говорили статуи странно, открывая пустые глаза — слова просто вылетали из них потоком, осыпаясь прямо передо мной.

— Мы долго его ждали, — сказала самая большая статуя.

— Мы не можем ему сказать, — ответила средняя.

— Мы должны, — сказала маленькая.

И все поочерёдно протянули мне три конверта. Я открыл глаза и резко вздохнул, боясь, что воздух исчез. Последнее, что мне запомнилось, — это голос самой маленькой статуи:

— Мы — это ты. Мы — твоё фарфоровое эго. Мой конверт — самый важный.

Позади по-прежнему отливали перламутром ворота. Я так и не понял, из какого материала они сделаны.

— Тебе не надоело? — дружелюбно произнесли они и захлопнулись, чтобы не выпустить ребёнка без лица наружу.

Герберы волновались на ветру, переживая за свои помятые лепестки. Я смотрел на три конверта и, недолго думая, распечатал самый большой. Внутри был маленький клочок бумаги с обгрызенными краями и надписью большими буквами: «ДОЛБАЕБ!». Я не придал особого значения, хотя немножко расстроился.

Недолго думая, я распечатал второй конверт. Там тиснёными буквами было прописано: «Не подстраивайся, потеряешь себя, Долбаеб!». И так мне стало обидно, что я опечалился и погрузился в шум.

Повернув стопу на 30 градусов, я окунулся в блеклый мир. И от обиды не расфокусировал глаза. Весь этот мир состоял из слов: «Тебя наебали». И куда бы я ни бросил взгляд — всё состояло из этих слов.

Осознав, что хуже уже не будет, я распечатал маленький конвертик. Там маленьким детским почерком было написано: «Глобально и во всём». И маленький смайлик, который я, как ни пытался, не мог рассмотреть.

Глоссарий терминов

Ан-225 «Мрия» — Советский транспортный самолёт, самый большой в мире по грузоподъёмности.

В 2062 году в метавселенной группа хакеров создаст виртуальное устройство АнЪМрия — крошечный цифровой объект в виде смайлика губ 💋, способный переносить гигантские объёмы знаний между метамиром и человеческим сознанием.

Доступ к нему возможен только после апгрейда.

Как «Мрия» перевозила тонны грузов, так АнЪМрия станет символом переноса идей, смыслов и секретов, упакованных в миниатюрный образ.

Использование технологии признано незаконным: каждый, кто осмелится её применить, подлежит утилизации.