Михаил Булгаков был русским интеллигентом, выходцем из просвещенной, но консервативной семьи духовенства, а в ранние годы — по некоторым свидетельствам — разделял монархические и антисемитские взгляды. Писатель хоть и не был идейным украинофобом, но как русский интеллигент имперской закваски, не мог принять и понять украинского патриотизма и обретения Украиной самостiйности. Сестра писателя — Надежда Земская — вспоминала, показывая булгаковедке Мариэтте Чудаковой семейные фотографии:

«А это М. Ф. Книпович, мой тогдашний жених. Он был щирый украинец, как тогда говорили, то есть настроенный очень определенно; я тоже была за то, что Украина имеет право на свой язык. Михаил был против украинизации, но, конечно, принимал Книпови­ча как друга дома…».

Булгаков искренне любил Киев, проведя в нем первую половину своей жизни (см. очерк «Киев-город»), но любовь эта была к «русскому Киеву» — «матери» и «колыбели» городов русских…, а в начале ХХ века еще и оплоту контрреволюции, монархизма и православия, Киевского клуба русских националистов и Южнорусского союза молодежи.

Во время Гражданской войны писатель примкнул к белому движению, где, правда, служил лекарем. В эти пореволюционные годы Булгаков называл «мовными оборотнями» тех представителей интеллигенции, что отказывались от русского языка в пользу украинского в угоду, как он считал, политической конъюнктуре. Тогда писатель мог вполне сочувственно читать газету «Киевлянин» и журнал «Малая Русь», издаваемые монархистом и идеологом движения русских националистов в Киеве Василием Шульгиным. Сделав своим главным лозунгом «За Единую неделимую Россию», подобная патриотическая пресса полнилась шовинистическими воззваниями:

«Да, этот край русский… Мы не отдадим его — ни украинским предателям, покрывшим его позором, ни еврейским палачам, залившим его кровью». Или: «[украинцы] … объявили себя „суверенной державой“ и этой пустозвонной фразой лишили наш народ огромного земельного запаса на Востоке, который был в его распоряжении…».

 Однако, по мнению одной из первых исследовательниц Михаила Булгакова Лидии Яновской, писатель не просто понимал украинский язык, но «…слышал, любил, помнил живую, устную украинскую речь (а) <…> человек, который любит язык, не может презирать народ, на этом языке говорящий…».

В 1987 году Яновская, которой, по ее словам, слишком «болели» украинизмы «Белой гвардии», побежала в открывшиеся на волне перестройки архивы и зарылась в немногие уцелевшие в отделе рукописей Библиотеки имени Ленина корректуры романа:

«…из корректур этих — неполных, разрозненных, но сохранивших следы авторской правки — стало волнующе прорисовываться истинное отношение Булгакова к украинскому языку. Я давно угадывала присутствие украинской мелодики в авторской речи «Белой гвардии» — не во всей, а в тех главах и страницах, где выступала на сцену украинская вольница — петлюровщина. <…> Восстанавливали по одному — каждый в отдельности — только те, что поддавались аргументации, те, что подтверждались самим Булгаковым, его текстами, уцелевшими кусками авторских корректур. И конечно, на самом деле украинизмов в романе было много, много больше…»

 Ромка взялся было перечитывать «Белую гвардию» на предмет украинизмов и той самой «мелодии» украинской живой речи, но основная драматическая линия, посвященная гибели русской интеллигенции в огне Революции и Гражданской войны, снова безоговорочно перевешивала. Почему проживающие в Киеве герои романа Булгакова защищают Киев не только от большевиков, но и от украинской Директории, ожидая прихода Деникина и возвращения «Единой и неделимой»?

Объясняется ли это тем фактом, что в конце ХIX века на волне урбанизации и стремительного роста промышленности доля русскоязычного населения в крупных городах украинских губерний превалировала? В Харькове она составляла 63%,  в Киеве — 54%, в Одессе — 49%. Или все дело в том, что основными прототипами «Белой гвардии» выступали члены семьи Булгаковых — русские дворяне и интеллигенты, которым глубоко претила идея «незалежності України».

Главный герой — Алексей Турбин, врач, примкнувший к белому движению, собирательный образ патриотически настроенного, но слабовольного русского интеллигента, во многом списан с самого Михаила Булгакова. Алексей Турбин ненавидит Петлюру (именуя того Петуррой) и его «гайдамаків» и «сечевиков», а также отпускает откровенно шовинистические реплики о проукраинской политике Гетмана Скоропадского: «Кто терроризировал русское население этим гнусным языком, которого и на свете не существует?». Младший брат писателя — Николай — стал прототипом для Николки Турбина. Будущий ученый-биолог в 1917 году пошел в юнкера Алексеевского военно-инженерного училища, а после петлюровского выступления записался в Киевскую офицерскую добровольческую дружину генерала Кирпичёва.

Были среди русского офицерства, юнкеров и интеллигенции и те, кто пред­почитали, по словам Булгакова «…советскую власть украинскому самостийниче­ству, и выжидали развития событий». Так, друг семьи Турбиных, поручик Мышлаевский, лишь только заходил разговор о Петлюре, саркастически поминал большевиков, которые «…по крайней мере сразу поотвинчивают нам всем головы, и станет чисто и спокойно. Зато на русском языке. Заберут в эту, как их, че-ку, по матери обложат и выведут в расход».

 Чем дальше Ромка читал «Белую гвардию», тем больше испытывал нечто наподобие досады за главных героев и даже жалости к ним, мечущимся между переходящей из рук в руки властью. Карикатурные передергивания украинского языка, вложенные Булгаковым в уста своих героев, говорили скорее об их собственной исторической обреченности. До последнего держась за свои монархические идеалы, за свою «Единую, неделимую», упорствуя в нежелании (а на деле — не-возможности) признать свое историческое поражение, герои выглядели все более трагикомично. Их Россия стремительно уходила в прошлое, а реплики их все более полнились горькой иронии, выдавая их собственную слабость и растерянность перед будущим. Можно было даже подумать, что нападки героев на украинский язык — это своего рода компенсация за свое собственное бессилие. Особо показательной в этом плане явилась нижеследующая сцена из ранней редакции предпоследней главы романа:

«Изредка Карась (друг и бывший одноклассник Алексея Турбина, подпоручик артиллерии Федор Степанов, прим. моё) появлялся в турбинском убежище и рассказывал, какой нехороший украинский язык.

― Какой он украинский?.. — сипел Мышлаевский. — Никогда на таком языке никакой дьявол не говорил. Это его твой этот, как его, Винниченко выдумал…

― Почему он мой?.. — протестовал Карась. — Я ничего общего с ним не желаю иметь.

― И не имей, — говорил Мышлаевский, выставляя ноги на середину комнаты, — подозрительная личность этот Винниченко, а ты джентльмен.

― Выбачайте, панове, — говорил по-украински Николка и делал при этом маленькие глаза.

Если при этом присутствовал Турбин, он говорил:

― Я тебя покорнейше прошу не говорить на этом языке.

― Выбачаюсь, — отвечал Николка».

 Однако, какой язык не выдуман, думал Ромка, любой язык является искусственно изобретенным. «Язык — это диалект, у которого есть армия и флот», писал лингвист Макс Вайнрайх. И вот на волне череды революций 1917 г. у Украины впервые появилась своя Армія Української Народної Республіки (УНР), а империалистическая война на украинской земле превратилась не только в гражданскую, но и национально-освободительную. Однако, к концу романа булгаковские герои уже сделали свой — во многом вынужденный, но отнюдь не парадоксальный — выбор. Лучше всего его иллюстрирует внутренний монолог чудом спасшегося из рук петлюровцев Алексея Турбина, означивший сюжетную и идейную развязку романа:

«Господи, если ты существуешь, сделай так, чтобы большевики сию минуту появились в Слободке. Сию минуту. Я монархист по своим убеждениям. Но в данный момент тут требуются большевики. Черт. Течет… здорово ободрал. Ах, мерзавцы! Ну и мерзавцы! Господи, дай так, чтобы большевики сейчас же, вон оттуда, из черной тьмы за Слободкой, обрушились на мост».

Тем не менее, Михаилу Булгакову в «Белой гвардии» все же удалось передать историческую сложность и противоречие «сорвавшегося с петель» времени. Будучи плоть от плоти своего класса русского дворянства, Булгаков списывает героев романа со своей семьи и друзей. Но, раскрывая глубину их характеров и, безусловно симпатизируя им, писатель как настоящий реалист разворачивает драматургию их и своего собственного поражения. «Его сатира никогда не была более острой, его ирония более горькой, чем тогда, когда он заставлял действовать именно тех мужчин и женщин, которым он больше всего симпатизировал, — дворян», писал Энгельс о Бальзаке, аристократе и реакционере. ««Дни Турбиных» — есть демонстрация всесокрушающей силы большевизма», куда площе заключал Сталин, лично снявший запрет на постановку написанной Булгаковым на основе «Белой гвардии» пьесы, по ходу которой белогвардейские офицеры пьют водку и поют «Боже, Царя храни!».

Большевистская революция 1917-го наряду с декретами о земле и мире провозгласила конец великодержавного русского шовинизма и право наций на самоопределение. Ленинская версия создания СССР в 1922 году подразумевала политический союз равных наций, так называемый этнофедерализм, но это почти сразу вошло в противоречие с жесткой однопартийной властью ВКП (б) и централизованной командно-административной системой управления. По некоторым данным тяжело больной Ленин даже «привстал» из могилы и предложил распустить только что образовавшийся СССР как неудавшийся, но не тут то было.

В 1919 г. на территории УНР будет окончательно установлена советская власть и провозглашена Украинская Советская Республика (УСР). Западная Украина и Закарпатье отойдут к Польше и Чехословакии соответственно. Однако, образование УСР даже в своем ограниченном суверенитете закрепит некоторые завоевания украинского народа. Украина впервые со времен казацкой Гетманщины XVIII в. станет четко очерченным национальным и территориальным целым. Украинцы и некоторые представители национальных меньшинств, издавна компактно проживавшие в Украине, впервые получат права на национально-культурную жизнь. Вызревавшее всю вторую половину ХIХ и начало ХХ века национальное возрождение получит свой выход, а статус украинского языка невозможно будет свести обратно к диалекту. В 1920-е годы, на волне «коренизации» советская Украина переживет настоящий всплеск языкотворчества и новый, т. н. «червоний ренесанс», который обернется уже в 1930-е сталинским термидором и поколением «розстріляного відродження».

Однако, по мнению современных украинских исследователей (Богдан Токарский, Соломия Павлычко и др.) судьба украинского советского модернизма 1920-х несводима к логике жертвенности и простой дихотомии между «украинским» и «советским». Акцент на виктимности «украинского» внутри «советского» не учитывает запутанные процессы украинизации и советизации в Советской Украине. По мнению Богдана Токарского, «определение «советский» здесь не (обязательно) означает поддержку политики советского государства или соответствие советскому (соцреализму) художественному канону, не в последнюю очередь потому, что сам канон находился в процессе становления. Это определение скорее показывает тонкую взаимосвязь между одновременным формированием украинской культуры и советской культуры. «Советский» в конечном итоге стал неадекватно восприниматься как синоним (советского) русского, но этот ранний период особенно показывает, как «советский» скорее представлял собой мобильную категорию, в которую различные (советские) культуры — белорусская, грузинская, еврейская, украинская и другие — внесли свой значительный вклад».

Поэтому невозможно сегодня адекватно понять украинскую советскую культуру 1920-х годов, подходя к ней только из советско-имперской или из национальной перспективы. «Восприятие украинского советского модернизма представляет собой парадокс: в то время как украинский модернизм обычно отсутствует в изучении ранней советской культуры, в изучении украинского модернизма советский элемент обычно рассматривается как исключительно внешний, навязанный и враждебный». (Богдан Токарский)

Самой парадоксальной и трагичной фигурой «розстріляного відродження» явился пожалуй Микола Хвильовий. Будучи радянським і червоним письменником, Хвильовий в 1920-е гг. был лидером ВАПЛІТЕ  («Вільної Академії Пролетарської Літератури») и активно выступал за украинизацию. Его полемические литературные памфлеты «Геть від Москви!» и «Дайош Європу!» вводили в бешенство Сталина. Однако Хвильовий и его поколение левых украинских поэтов и писателей поворачивались к «психологической Европе» прежде всего из-за желания вырваться из-под спуда «рабского наследования» русской литературе. По сути дела это была вполне легитимная (и поначалу поощряемая сверху) попытка деколонизации украинского языка от многовековой российской имперской гегемонии и обретения им новых модерных оснований на основе лучших европейских образцов.

«Це зовсім не значить, що ми цю [российскую] літературу не любимо, а це значить, що ми органічно не можемо на ній виховуватись. <…> Справа в тому, що російська література тяжить над нами в віках, як господар становища, який привчав нашу психіку до рабського наслідування. Отже, вигодовувати на ній наше молоде мистецтво — це значить затримати його розвиток», — пояснял  Хвильовий.

В 1933 году, предчувствуя скорую расправу над собой, поэт «покінчив життя самогубством». Его смерть стала прологом большого террора в Украине, во время которого были расстреляны и брошены в лагеря сотни украинских письменников и тысячи представителей национальной интеллигенции. Судьбы русской интеллигенции 1930-х окажутся немногим завиднее. Михаил Булгаков донимаемый болезнями и по сути находящийся под запретом доживет до 1940 года, умерев от гипертонического нефросклероза.

На протяжении всей истории СССР советскую национальную политику бросало из стороны в сторону: в 1920-е годы СССР поощрял этнические меньшинства и «малые» народы, некогда населявшие «тюрьму народов» — Российскую Империю. Такая политика «коренизации» продвигала (а порой и создавала с нуля) местные язык и письменность, культуру и традиции, образование и элиту, развивая у малого народа чувство национального самосознания и формируя институциональные формы монозтнического государства. Побочным, но неотъемлемым эффектом политики коренизации было развитие национальной интеллигенции. Многие местные ученые, поэты, писатели, художники впоследствии становились ядром и движущей силой национально-освободительных движений. Они же первыми и попадали в жернова репрессий после очередной смены курса советской национальной политики.

В начале 1930-х сталинский СССР формально из-за «роста антирусских настроений на местах» отказывается от «коренизации» и возвращается к дискурсу великодержавия во главе с русским народом как наиболее лояльным советскому режиму — государствообразующим. На практике это обернется национальным террором и депортацией десятков коренных и малочисленных народов и диаспор. Финны, эстонцы, латыши, литовцы, поляки, немцы, курды, греки и болгары, китайцы и корейцы насильственно переселялись вглубь СССР как нелояльные. А уже во время Второй мировой войны «за сотрудничество с врагом» будут депортированы в Сибирь и Центральную Азию крымские татары, турки-месхетинцы, кабардинцы, ингуши, чеченцы и калмыки.

Искусство и культура также подлежали централизации и подчинению новой доктрине социалистического реализма с учетом национального разнообразия (в сталинской формулировке: «национальное по форме, социалистическое по содержанию»). В этих целях населяющие СССР народы обретали своих национальных героев и первых поэтов, чей культ в каждой республике создавался путем соединения национального фольклора и русской классики. В Грузии изымают из средневековья Шоту Руставели, в Казахстане главными поэтами станут современники — Абай Кунанбаев и народный акын Джамбул, в Татарстане — поэты Габдулла Тукай и Муса Джалиль, а в Башкирии завание народного поэта получит Мажит Гафури. В Беларуси, не найдя подходящей фигуры в прошлом, большевики объявят первым поэтом народника-националиста Янку Купалу, который прежде боролся против советской власти и сидел под арестом. В Украине в 1930-е годы будут насаждать культ Тараса Шевченко, переводя его сложившийся в украинской литературе образ певца национального особождения в поэта-революционера и воспитателя масс. В то же время значительная часть современных украинских поэтов и представителей творческой интеллигенции будут обвинены в «буржуазном национализме» и расстреляны.

После смерти Сталина советская национальная политика в отношении Украины и других крупных республик не прибегала к прямому террору, став более осторожной и сделав ставку на лояльные местные кадры. Однако, избирательные процессы над неугодными представителями национальной интеллигенции и преследования диссидентов шли вплоть до перестройки. А ползучая ассимиляция и русификация продолжалась по инерции идеологической машины до самого краха советского режима. И хотя некоторые исследователи говорят, что усиление роли русского языка в национальных республиках не подразумевало языковой и культурной русификации, а имело своей целью создание некоего lingua franca — универсального советского языка общения (наподобии английского на капиталистическом Западе) внутри многонационального Советского государства. Но СССР не удалось в достаточной степени разотождествить русский и советский языки, поэтому по мере нарастания кризиса реального социализма русский язык для многих входящих в состав Союза национальных республик все более воспринимался как инструмент российской имперской политики и русификации.