Волнистость

Я снова проснулась до рассвета. За окном такой густой туман, что закрашивает пальцы ног. Я не различаю границы между деревьями в саду и крышей. Вся темнота ночи заключена в скорлупу бледно-голубого времени. Мой палец влажный от прикосновения к оконному стеклу, и я снова пытаюсь заснуть, и с тёмного потолка никак не замолкнет звук воды. Когда все кроме меня в доме спят, всегда начинается звук воды. Это ни разу не ритмичные звуки капли из крана, это скорее волны, набегающие на берег в разгар сезона дождей, ну или молодой сок, переполняющий виноград или персик — тяп-тяп-тяп-тяп-тяп-тяп… Словно вот-вот разорвётся от экстаза плодоносности. И вода уже сладко затапливает человеческое тело, проникает в уши, упорно пропитывает их. А дождя-то всё нет. Звук воды, похожий на плетение диких роз по двери заброшенного дома.

Откуда же он просачивается? Когда я была маленькой, то ненавидела каждую каплю, ёрзающую и накапливающуюся на дне тела, проходя по горлу из ушей, вместе с ночью. Стоило закрыть глаза покрепче, чтобы поскорее заснуть, водяные круги под веками раскачивались шире, цепляясь за эту дрожь, и волны плетистых роз обвивались вокруг пальцев моих ног. Капли ведь вечно колышутся. Каждая как маленький позабытый всеми корабль. Кто и почему его забыл? Я сворачиваюсь клубком, чтобы успокоить эту волнистость внутри. И снова от груди, мокрой от холода, поднимается этот слабый горьковатый запах. Что же это туман, заброшенный корабль или невидимый шип от невидимой раны? Этот смутно знакомый аромат — он и есть лицо огня, о котором я так мечтала в детстве?

Однажды на закате лета горел соседский сарай. Охваченные мелким дождём, и дерево позади и крыша мгновенно вспыхнули. Венок из трав и колечки из незабудок, которые я плела в тени дерева, тоже, наверное, горят. Огонь такой сильный и оглушительный… Больше не слышно лая собак и крика людей. В полумраке наконец различимы души деревьев, чёрноблестящие и обрушивающиеся как звезда, они блуждают из времени. В такой миг одна большая птица из белого дыма взлетела в ночное небо — это старый знак, что снова заключён брак дождя и огня.

Из ниоткуда появилась бледная половинка луны, послышался далёкий гудок. У окна того поезда, что направляется на юг, должны была спать я. Вега, Альтаир, Денеб… Искать и искать летние созвездия у окна ночного поезда… Вега, Альтаир, Денеб… Забыв о существовании мамы и сестры, я теперь падчерица летних созвездий. Я хочу плеч незнакомок, а не мамы и сестры.

Летней ночью под веками белые птицы опускались на берег, а тот человек всё ждал…

Каждый раз, когда я касаюсь этого, на дне тела рождается что-то лёгкое, на ощупь похожее на маленький пучок волос. Но и в этой шараде таится свежая тоска, словно от нежного укуса щенка. И как бы проверяя причину тоски, я прикладываю руку к уху, к горлу, к руке. И с тех мест, которых коснулась, поднимается тепло, снова незаметно затапливает в сон. Капли ведь вечно колышутся. Это такая нежность, что нехорошо называть это болью. Тот аромат превращается в бутон цветка в маленькой комнате внутри сна. Он очень похож на силуэт свернувшейся в клубок девочки. Аромат крепко охватывает себя руками, но всё равно распускается в центре, и начинает набираться теплом с той же лёгкостью, с какой наполняется колбочка луны. Капля за каплей, непрерывно падая с потолка, звук воды утекает к пепелищу. Вега, Альтаир, Денеб… — и снова…

Если огонь коснётся красного семени пульса, то пуговицу с груди в поле брось…

Глубокий туман за пределами таинственности скрывал мой огненный сон много ночей подряд. В то утро, когда бутон внутри маленькой комнаты сна наконец начал распускаться, резкий солнечный свет полоснул всю комнату сквозь бровь занавески, и длинные волосы развеялись на южном ветру. В неумолимой ослепительности, на замену пробуждению, я потеряла моё единственное слово. На простыне из раннего лета было лишь перо незнакомой птицы и лепестки темно-алого цвета, которые я тоже видела впервые, — они рассыпались, словно лаская друг друга.

Гиацинт

Недалеко от дома стоял старый деревянный особняк в западном стиле, в котором никто не жил. Крыша, подгнившая от дождя, облупившаяся белая краска на стенах и колоннах, всегда запотевшие оконные стекла, покрытые плющом и цветами. Однажды там делали прививки детям дошкольного возраста.

Вход украшал круглый узорчатый абажур, сине-фиолетовые гиацинты, повсюду изматывающий запах дезинфицирующего средства. Ещё звук воды, в которой мыли руки. Каждый раз, когда открывалась дверь и кого-то уводили, то со второго этажа во весь коридор на тёмный деревянный пол проливался вечерний свет.

Я совсем не боялась уколов, меня очень успокаивало находиться внутри чего-то, что медленно разрушается. Почему-то мамы там никогда не было. Меня кололи в ослепительно яркой комнате, и я не уходила сразу, мне нравилось как можно дольше рассматривать внутренний двор из окна на пустой лестничной клетке. В окружении камелий, отражавших закатное солнце, горел маленький костёр.

Когда я потянулась к нему, хрустнули кости щиколоток с тающим, кромсающим скрипом. Такой звук заводящегося лета. На углу оконной рамы — высохший трупик жука златки. Внутри предметов, долго разрушающихся без человеческого дыхания — всегда теплее всего.

Горбатая старуха бросала что-то в огонь. В фартуке и накидке поверх длинной юбки, с лицом, закрытым платком, она казалась крестьянкой из иностранной книжки с картинками. Белая бумага, которая не умела гореть, иногда вплеталась ветром в игру. Вечно неотправленное письмо. Точнее ненаписанное.

Может быть это скорее дневник? Всё, что разрушается, ни разу не встретившись взглядом с человеком, — и есть само тепло.

Ведь душа свободно скачет по огню и снегу.

Только иногда она глубоко спит, отдыхает в руках и ногах, закрывает веки. Только тогда она видит достаточно далеко, чтобы уйти достаточно далеко.

Огонь продолжает гореть и вздыхать как колыбельная, раздающаяся с того берега.

Через несколько лет особняк снесли, но сколько бы я ни взрослела, я помню тот внутренний двор.

В любую секунду я могу туда войти.

Я могу уйти в любое место. Я с лёгкостью ухожу очень далеко.

Сквозь стекло, запотевшее от дождя, я шепчу: "Бабушка, не возьмёшь ли ты меня куда-нибудь далеко? Ведь пыль…"

Да, просто закрой глаза и уйдёшь в место, которое и вправду далеко.

Став взрослой я много путешествовала. Одна. Один раз — вдвоём. Не знаю, оказалось ли это тем далеко, которое я искала. В самом конце нескольких путешествующих дней, пройдя заснеженную площадь, на замёрзшем берегу реки, засунув две руки в один большой карман пальто, мы шли, деля горячие жареные каштаны.

Свет лилий, сыпавшийся из руки Гавриила на фреске, которую мы рассматривали в тот день, и огни на том берегу, отражавшиеся в черной воде, как ночной пожар, — до чего легкомысленное предательство, так похожее на ложь, произнесённую ещё до рождения. Мы не сговариваясь решили больше ничего не сказать.

Поздно ночью, когда я вернулась в гостиницу, из комнаты в конце коридора доносился женский голос. Он пел то высоко, то низко — то ли чего-то просил, то ли от чего-то отказывался. Может быть, это был вовсе не женский голос, а птица, не выдержавшая шершавой трещины в глубине темного леса, или крик лисы.

Да, мы и вправду ничего не сказали. Потому что даже плач и крик уже не передают ничего. Разлученные навсегда, мы способны только понарошку вспоминать издалека.

Утром из окна гостиницы виден узкий внутренний дворик, окруженный галереей. А в конце двора, словно кем-то брошенная высоко в молитве, стояла статуя ангела без головы, на ней тонко лежал снег.

Это так похоже на аромат чашки чая, остывшей и так и не выпитой в ожидании следующего поезда после выселения, — такую чашку иногда забывают все.

Пока тот, кто ещё спит, оставался там, я спустилась во внутренний дворик. У маленькой ноги статуи ангела без головы лежала перламутровая пуговица. Снежный голубь клевал её тусклый слегка испачканный блеск. Словно так заботясь о том, что не может вернуться ни в море, ни в песок и останется таять.

Я закрыла глаза от ослепительного сияния утреннего снежного сада. Я больше не буду плакать, пока иду. Нужно всего лишь закрыть глаза. И ты уйдёшь в место, которое и вправду далеко.

И когда я начала подниматься по холодной каменной лестнице, ведущей в мою комнату, от щиколотки девушки, которая прошла мимо, донёсся запах только распустившегося гиацинта.

Жар

Ветер стучался в дверь и наконец утих. Ты приложила руку к моему лбу. Холодок от пальцев похож на снежинки, будто это он заносит свежий жар сразу своим прикосновением, я даже почувствовал лёгкую боль. Мне казалось, что жар был из-за непрекращающегося дождя, как только я сгрузил багаж в гостинице, я больше не смог подняться. Ты, кажется девочкой, просидела у моей кровати до луны, тебе оставалось только ждать, пока температура спадет. Комната с закрытыми ставнями была темна, виднелось разве что колебание свечи по столу. На краю зеркала у двери тоже лучезарная дрожь, похожая на рыбацкий огонь в далёкой родной деревне.

Дождь стихал. Но всё же с потолка на деревянную стену у самых ног это капающее дзыньканье, казалось, только свирепело. Что снова погрузило меня в неглубокий сон.

Во сне как и в жизни, сначала деревня, но почему-то вокруг ни соседа, вообще никого. Поэтому я продолжал идти из города в город, стараясь оставаться незамеченным. Пока наконец не нашёл тебя спящей на пепле фонтана, сотканного из старого города, и площадь и парк и муниципалитет были так сладко объяты пламенем. Ты спала тем же сном, что и белый почтовый голубь, проспавший свой путь. Я вытер твои испачканные сажей щёки, и мы продолжали идти, не зная, кто кого обнимает, а кто кого обманывает.

"Я вернусь до того, как цикады догорят…"

После того, как я проснулся в который раз, дождь прекратился. Пота нет.

Молодая приподнятая кисть, отражающая свежую горящую синеву летнего дня. Мой жар тоже жаждал отражаться во всём.

Когда я приложил руку ко лбу, из глубины ещё большего жара произошёл запах летней воды, по которой я как будто гулял с мамой в детстве. Или это был аромат твоей белой руки?

Тогда мама взяла мои пальцы и по очереди прикладывала к своим горячим векам и губам — словно учила слепого жеребёнка названиям грядущих времён года. И вдруг тихо сказала: "Пусть всё, к чему ты прикоснёшься, и всё, что прикоснётся к тебе, будет любовью".

На берегу, где росли высокие камыши, которые укрывали меня от кого бы то ни было, мать намочила руки и ноги и подобрала осколок стекла со множеством царапин, сказав, что он красивый, и я поднял его к небу, которое никогда не темнеет. Каждый раз, когда я бегал по тому пруду и мать смеялась и водоплавающие птицы взлетали все вместе, — я проживал вообще всё, что можно и стоит прожить.

Я снова поднимаю вместе с осколком стекла то самое время к небу, которое никогда не темнеет. Вот он новый свежий раз: я бегаю по пруду и мать смеётся и водоплавающие птицы взлетают все вместе…

Единственное но… А что если бы это была не мама, а ты? Ты ведь сказала, что придёшь… Шёлк лежит на тёмном столе. Свеча догорела, и рыбацкий огонёк в зеркале у двери тоже погас. Наверное, наступило утро. Сквозь щель в ставнях проникает бледно-голубой свет. Неужели за всё время этого путешествия, где я никого не полюбил и никто не полюбил меня, я просто смотрел бесконечный сон? Существовала ли ты на самом деле? Мамы точно никогда не было.

Тот осколок погружён. Пусть всё, к чему ты прикоснёшься, и всё, что прикоснётся к тебе… Я всё ещё холодными пальцами приподнял стекло и поднёс его к утреннему солнцу, которое проникло через щель в ставнях. Свет просочился сквозь поцарапанное стекло и коснулся моего лба снова — нет, свет коснулся моего лба впервые. Бесконечный жар наконец начал спадать.

Песчаный замок

Время течёт, ничего не соображая и не помня, затирая угольные следы каждого жара каждого истлевшего дня. Сквозь плотно закрытые ставни полоскается морской ветер — всё как всегда горит.

Прилив, затем отлив. Прилив и снова отлив. Только ради этого время и живёт. Пепел же сожжённых фотографий покрывается песком. И всё же — что ты пытаешься сказать, вернувшись? Больше без тела, не в силах коснуться даже пряди волос, я тоже не могу приблизиться к кончику твоего мизинца. Уже несколько десятилетий я не произносил твоего имени вслух, но предрассветный шум волн всё равно тайно лопочет его.

Прилив, затем отлив. Только ради приливов и отливов — прогуливаются старички-дни. Ветер безумно колышет занавески в полумраке. Белый песок проник в мои белые волосы, в тарелку супа на столе, даже в складки старых простыней в комоде. Видимо никто уже не согреет. А ведь тогда на юге…

Кровавое пятно, оставшееся там — как взгляд молодого оленя, сбившегося с пути, — сладкий запах разгара сезона. Пепел слов, которые были пленены, бились в агонии и тлели в чаще твоих тёмных глаз. Сколько ни отмывай, проступают знаки ненадолго дрейфующих двух бескрылых бабочек. Окно, выходящее на море, слишком запотело, солнце не отражается в заржавевшем зеркале. Рождённые в неглубоком сне, бесшумно опадающие куколки. Как-то раз питьевая вода помутнела и стала цвета летнего озера в старом городе, где больше никто не живёт. Ночная ткань, которой касался твой средний палец ноги — получилось немного стёртое лицо, или, быть может, обожжённое лицо. Капля за каплей, с потолка…

Площадь продолжала гореть, подземные переходы были затоплены старой нефтью и дождевой водой. В тихой темноте затхлых луж вечно плавают лица маленьких куколок. Память о грязной нефти и воде, начинающей рассеиваться, достигает даже края неглубокого сна тех двоих, покинувших город.

Прилив, отлив. Прилив и снова отлив. Голова так кружится, что глаза вот-вот сольются. Далёкая сирена проникает через волнорез, приближаются дождевые облака, а вместе с ними звук шагов, бегущих по внешней лестнице разрушенного маяка. Бьётся бесчисленное множество стеклянных осколков. Ор. Резкий звук камня, кромсающего ступень. Ужасный ветер. Ор прибрежных детей стих. Вороны спускаются на серебристые животы рыб, выброшенных на песок, словно укрывая их чёрным шёлковым шарфом. Высоченная волна. Кольцо грязи. Запах оконных рам, охваченных пламенем среди летних сорняков. Ор моря. Перламутровый брак, которого я должен был желать. Из-за неутолимой жажды веки, губы и пальцы постоянно были душисты от холодного пота. Когда мы засыпали вместе, я не понимал, почему полевые розы и морские лилии засыхают, так и не распустившись.

На самом деле ты, которую никто никогда не любил, искала на дождливом рынке только одно — статуэтку Богоматери на письменный стол. На рассвете, опираясь на бледно-голубую стену, где мелко дрожит гипсовая тень, ты плакала, и жар долго не спадал. Ты снова и снова называла имя, которого я не знал.

Песчаный замок, который я пытался построить из бесчисленных стеклянных осколков на полуночном пляже, — это самое близкое для нас кладбище. В холодное утро, когда ты так решила, появился безлюдный корабль из вихря, растерзанный своими же парусами, и все часы в комнате остановились.

Прилив, затем отлив. Прилив и снова отлив. Как отпраздновать день, месяц, год, десятки лет, целую вечность? Хотя бы как зимнюю похоронную процессию или как желанную волнами свадьбу. Ты всё ещё слишком горячая поднялась, открыла ставни, не обращая внимания на холодные песчинки, падающие на лоб, и ждала прилива, пока вода на веках и губах оставалась сухой. Как белый голубь в пути, замёрзнувший, пересекая уже сгоревший лес, — в облике морского ветра будущего растаяла ты. Теперь мне тебя, наверное, не суждено увидеть.

С тех пор прошли сотни, тысячи, десятки тысяч дней. Прилив, отлив. Прилив и снова отлив. После того как ты ушла, плотно закрытые ставни скрипели каждый божий миг. Зимний песок — бесконечный шёпот песка — начал накапливаться в стакане и на полу. И наконец порыв ветра сорвал петли.

И хлынул слишком яркий свет. Сухое дыхание, знакомый жар снова коснулись моих исхудавших рук и ног. В старом зеркале над умывальником, на мгновение отразившемся в тени, — молодые мы с тобой. Песок переполняет наши глаза и рты.

Прилив, затем отлив. Прилив и снова отлив. Одна постарела, один уже не дышит. Теперь это лишь слепой песчаный замок — два тела, которые не должны были соприкоснуться, переплетают пальцы, не в силах дотронуться друг до друга, окутывая сотни, тысячи, десятки тысяч лепестков, засохших в бутонах.

Прилив. И отлив… Прилив. И отлив… На столе, на кровати — ещё ничего нет. Даже маленькая статуэтка не заметна во всей этой ослепительности. Они вдвоём просто текут в новом доме на песчаном берегу.

Ответ

ни того, что помню

ни того, что теряю

— нет

в водную гладь памяти падает звезда

то, к чему она прикасается в свой последний раз

не принадлежит больше никому

она просто сосуд, принимающий свет

это так работает красота?

или это всё со мной из-за

как бы сказать…

промозглого затухания неравномерно гарцующей кожи?

ещё до рождения

мы все дали обещание

именно поэтому я не увижу

того мгновения, когда свет

коснётся твоих век в последний раз

я буду идти по водной глади

где погасли звёзды

ещё не одно десятилетие

— вот что я думаю

но меня никто не спрашивал

каждая буква моего письма

для тебя только прямо сейчас

незнакомая песня?

это ты зря

и всё же когда-нибудь я спою её

когда свет, коснувшийся твоего остывания

прольётся на мой запамятовавший сад

ну например конечно же

став просто сосудом, принимающим свет

уже ничьим

или губами

чтобы провозгласить имена звёзд тем двоим

наверное ради этого

Рефрен

мне снова и снова снился сон

комната в отеле-высотке, вся покрытая стеклом

слышен только звук кондиционера

кровать уже заправлена и на ней никого нет

лепестки лилий, украшавшие письменный стол, упали на пол

в ванной тоже никого

из незакрученного крана капает вода

я смотрю из окна, которое не открывается, на город

бесконечные улицы, ведущие к вокзалу и причалу

повсюду ослепительные дороги

но нет ни машин, ни людей

сколько ни смотри —

только мигают светофоры

звукоизолирующее стекло не пропускает ни единого звука

слышен разве что аромат разбросанных лилий

я снова оглядываюсь

на заправленной кровати, да, никого

ни шагов в коридоре, ни на верхнем этаже

только звук кондиционера

становится всё громче и громче

вместе с биением моего же сердца

такой примерно сон я видела снова и снова

когда это я успела заснуть?

я лежала на заправленной кровати

в той же белоснежной пижаме

что и вчера, и неделю назад

и год назад, и десять лет назад

ночное окно отражает тёмную комнату

привстаёт мой силуэт

но лицо растворено во тьме

я снова смотрю на город

огней машин всё также нет

только миллиарды светофоров

мигают как распоследние звёзды

я снова иду к окну, которое не открывается

мои пальцы ног почему-то болят

как в детстве, когда я шла по ночной траве

разыскивая мать, которая задерживалась

тогда в разбухающей тьме

только те места, где я закапывала мёртвых

летних бабочек, цикад и маленьких зверей

светились, как затухающая считалочка

скажи, миру уже конец?

все самые красивые вещи

все самые нежные вещи

все самые слабые вещи —

они гниют первыми

и становятся светом

это и есть конец мира?

хотя постой…

мне снова и снова снился сон

комната в отеле-высотке, покрытая стеклом

кондиционер шуршит громче, чем вчера

где-то из крана течёт тонкая струйка воды

в ночном окне, которое не открывается

уже не отражаются лепестки

и тем более звёзды

только зелёный аварийный выход за моей спиной

продолжает мерцать

как безумно красивая

и всеми забытая

мертвечина

скажи, мир уже родился?

Песня о словах

уже пару-тройку десятилетий

перед самым пробуждением

касается моей щеки и исчезает

робкий шёпот

"волна…"

нет, всё совсем не так

это же лист бамбука, который обронил ребёнок

ещё не овладевший человеческой формой

шёпот, блуждающий в лунном свете

"метеор…"

нет, это правда не то

это несколько пальцев

что не сумели

соединиться с рукой

даже отделившись от человеческого берега

они продолжают течь

чтобы снова встретиться с цветами

"опадающий амариллис…"

нет же, чертовски не то

это кости

без имени

без мамы

это их одинокий ребёнок

несколько десятилетий таскал

они же гладенькие, как песок

к маленькому дому за морем

который вот-вот будет виден

чтобы добраться туда вместе

я наконец беру ту руку

которая не стала рукой

и сжимаю пальцы ребёнка

который не станет звездой

"смотри же, мы встретились…"

так мама запела впервые

одна или мы вдвоём?

Почтовый штемпель

в день, когда луна так и не взошла

у изголовья лежало крыло цикады

письмо от того, кто уже не напишет ответ

я касаюсь стёртого штемпеля

и от него пахнет виноградником

далёкая звезда снова пересечёт

тень синего плода в глубине моего сна

раскачиваться в свете ранней осени —

верно, моё тело уже исчезло из этого мира

в такую безлунную ночь

я не умею вспомнить

наше место на холме

тем более имя созвездия

осветившего щёку

только холод плеча

коснувшегося тогда

в безликом лунном свете

как знак последнего письма

я таю в иллюзии

звука цикад