Патрик Бушрон — преподаватель истории в Коллеж де Франс, автор бестселлера «Всемирная история Франции» и ведущий программ на радио France Culture и France Inter. С 2017 по 2020 год на французском канале Arte выходила его передача «Quand l’histoire fait dates», посвящённая анализу значимых исторических дат. По мотивам этой передачи впоследствии была опубликована книга, включающая 30 историчесских событий: от основания Рима и создания наскальных рисунков в пещере Ласко до освобождения Нельсона Манделы и бомбардировки Хиросимы. К вашему вниманию первая порция избранных глав.

ОСТАНОВИВШЕЕСЯ ВРЕМЯ, БЕСКОНЕЧНАЯ КАТАСТРОФА

ХИРОСИМА, 6 АВГУСТА 1945 

С точностью до минуты

6 августа 1945 года в 8:16 утра американский бомбардировщик «Энола Гэй» сбросил бомбу на основе урана-235, которая взорвалась на высоте 580 метров над землёй, над мостом Айой в Хиросиме, седьмом по величине городе Японии. Бомба называлась «Малыш». Позже мы узнаем всё об этой бомбе и её изобретателях, о пилоте Поле Тиббетсе и экипаже бомбардировщика. А вот жертвы безымянны и безлики. Сколько их было? Как минимум 150 000 спустя 2 недели после взрыва (среди них много корейских подневольных рабочих). Ещё от 30 000 до 40 000 умерли позже от последствий радиации. Вторая бомба, «Толстяк», была сброшена 9 августа в 11:02 утра — на основе изотопа плутоний-239, более мощная, но менее смертоносная. На месте погибло около 70 000, ещё 30 000 — от последствий радиации.

Выживших после атомных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки в Японии называют называют хибакуся.

В послевоенной, поверженной Японии хибакуся нелегко было добиться признания и места в истории. Как увековечить память об этой катастрофе? И как осмыслить два несовместимых аспекта времени: внезапную вспышку, вызвавшую гибель тысяч, и продолжающуюся гибель людей (атомная катастрофа, в некотором смысле, продолжается по сей день)?

Хиросима олицетворяет собой катастрофическое вступление в современную эпоху. Начнём с определения её точных координат. В пространстве: разрушение города (92% зданий в этом городе с населением 350 000 жителей были полностью или частично разрушены) произошло радиально из эпицентра, который был немедленно идентифицирован, измерен, сфотографирован и превращён в святилище. Но также и во времени: один из самых запоминающихся образов Хиросимы — это разбитые часы, которые мы видим, например, в фильме Сёхэя Имамуры «Чёрный дождь» (1989), снятом по одноимённому роману Масудзи Ибусэ.

В 8:15 утра 6 августа 1945 года время остановилось. Именно этот момент ежегодно отмечается под звуки гонга. В 2016 году, спустя 70 лет после взрыва, церемонию посетил президент Соединённых Штатов Барак Обама. Не для того, чтобы принести извинения — по мнению большинства японцев, он не обязан был этого делать, — а чтобы быть там, помнить и обнять старика по имени Сигэаки Мори, пережившего бомбардировку.

Вопреки распространённому мнению, кристаллизация истории в коротком моменте времени не является следствием атомной бомбы. Практика «минут молчания» распространилась по всему западному миру после Первой мировой войны. А в Японии император Ёсихито в 1924 году ввёл минуту молчания в память о жертвах Великого землетрясения Канто, произошедшего 1 сентября 1923 года в 11:58 утра. Это землетрясение унесло жизни более 100 000 человек, преимущественно в Токио, где бушевали масштабные пожары. Таким образом, Хиросиму следует рассматривать в контексте более долгой истории катастроф.

Постепенное приближение катастрофы: спираль насилия

11 апреля 1919 года подготовительная комиссия Лиги Наций под председательством Вудро Вильсона, несмотря на большинство голосов «за», отклонила предложение японцев о включении принципа расового равенства в устав организации. Возможно, именно в этот момент Япония утратила веру в Запад и переключилась в режим конфронтации и страха. Это положило начало агрессивной милитаристской политике, которую можно сравнить с фашизмом без доктрины. В 1932 году имперские власти втянули Японию в 15-летнюю войну. В том же году в Хиросиме прошли первые гражданские учения по противовоздушной обороне. Защита от воздушных налётов быстро стала национальным приоритетом. 7 декабря 1941 года циркуляром Министерства внутренних дел Японии была запрещена эвакуация трудоспособного гражданского населения в случае бомбардировки.

Вторжение в Маньчжурию стало началом войны на уничтожение против Китая. 14 августа 1937 года японская армия начала кампанию воздушных бомбардировок Шанхая, в результате которой погибли тысячи мирных жителей: это были первые крупномасштабные бомбардировки гражданского населения. После нападения Японии на Перл-Харбор 7 декабря 1941 года война приобрела глобальный масштаб. Япония, союзник нацистской Германии, начала Войну на Тихом океане, и Соединённым Штатам пришлось воевать на два фронта.

Американо-японская война отличалась особой жестокостью. 7 июля 1944 года на острове Сайпан (Марианские острова) 4 300 загнанных в угол японских солдат и мирных жителей были убиты во время одной из крупнейшей банзай-атак на американские позиции в Тихоокеанской войне. А 25 октября 1944 года во время морского сражения в заливе Лейте произошла первая атака пилотов-камикадзе.

Японцы пожертвовали более чем 12 000 молодыми людьми в ходе самоубийственных миссий.

Крайне важно представлять себе всю жестокость этой войны, чтобы понять решение американцев применить против Японии атомную бомбу — которая изначально, вероятно, предназначалась для нанесения удара по Германии. 7 августа 1945 года президент Трумэн заявил: «Я знаю, что Япония — ужасно жестокая и варварская страна во времена войны, но я не могу принять, что, поскольку они — звери, мы должны поступать так же». Это не помешало ему атаковать Нагасаки 2 дня спустя. В американской прессе японские солдаты изображались скорее как обезьяны, чем как люди, и некоторые историки сегодня объясняют решение о бомбардировке Хиросимы этим расистским аспектом.

Именно в этом военном и идеологическом контексте эскалации насилия весной 1945 года усилились воздушные удары. В ночь с 9 на 10 марта 1945 года Соединённые Штаты начали крупную атаку на Токио: 335 бомбардировщиков B-29 сбросили почти 1 700 тонн зажигательных бомб, уничтожив северо-восточную часть города. Это был самый смертоносный воздушный налёт в истории, вероятно, унесший жизни почти 100 000 человек.

На фотографии, сделанной после этой атаки, изображён император, посещающий разрушенные районы; подпись гласит: «Большинство людей скрываются в специально отведённых убежищах». Японская цензура уже тогда запрещала все фотографии трупов. Тела японцев стали невидимыми.

Американская бомба: «научная революция»

В номере, вышедшем в среду, 8 августа 1945 года, газета «Le Monde» лаконично сообщила: «Американцы сбросили свою первую атомную бомбу на Японию». С точки зрения Европы, данное событие, произошедшее через 3 месяца после окончания войны, было американской датой. Но это была американская дата, которая затронула весь мир; подзаголовок, читая который сегодня поражаешься, гласил: «Научная революция».

Это действительно была революция в науке. Создание ядерного оружия стало результатом масштабного проекта, в котором участвовали самые выдающиеся американские и европейские учёные. С научной точки зрения, это была кульминация стремительного прогресса современной физики с момента революции, произведённой теорией относительности Эйнштейна. Поэтому атомная бомба — это также техническое достижение, триумф разума; именно так она преподносится в короткометражном образовательном фильме «Атом наносит удар», снятом американской армией в 1945 году.

Даже сегодня этот масштабный проект рассматривается многими в Соединённых Штатах как одно из величайших достижений в научной истории страны, и даже как наследие, которое необходимо защищать. Нетрудно представить, что в Японии придерживаются противоположной точки зрения, однако даже там встречаются восторженные отзывы о научно-промышленном комплексе Соединённых Штатов, который сделал возможной разработку бомбы.

9 октября 1941 года, за 2 месяца до нападения на Перл-Харбор, президент Рузвельт принял решение о запуске американской атомной программы под кодовым названием «Манхэттенский проект». Он знал, что немцы (под руководством известного физика Вернера Гейзенберга) и Советский Союз также работали над разработкой ядерного оружия. Однако не знал, что японцы, хотя и намного меньше продвинулись, также проводили исследования в области военных ядерных технологий, в частности, на полигоне в Хыннаме, который сейчас находится в Северной Корее. Таким образом, применение бомб в Хиросиме и Нагасаки стало частью гонки вооружений.

В качестве одного из главных аргументов для оправдания применения атомной бомбы 6 и 9 августа 1945 года приводились огромные вложения в Манхэттенский проект. Разработка бомбы потребовала неустанной работы 130 000 человек в течение 4 лет. У атомной бомбы нет единого «отца», а есть множество учёных, объединивших свои усилия для работы над делением ядра: в первую очередь, итальянец Энрико Ферми, лауреат Нобелевской премии по физике 1938 года, и американец Роберт Оппенгеймер, научный руководитель проекта; усилия координировались американским инженером Лесли Ричардом Гроувсом. Нет у бомбы и единого места рождения: работа над ней велась примерно в 20 крупных центрах в Соединённых Штатах (Лос-Аламос, Ок-Ридж и др.), а также в Канаде и Англии. Имело место тесное сотрудничество между армией, университетами (Беркли, Колумбия…) и промышленностью (DuPont, Monsanto…).

Разработка бомбы заложила основы взаимосвязанности современного мира. Одной из ключевых фигур в этом процессе, пожалуй, был Вэнивар Буш, исследователь из Массачусетского технологического института и научный советник президента Рузвельта. Он также был одним из первых теоретиков новых информационных технологий. В июле 1945 года, за месяц до Хиросимы, он опубликовал статью под названием «Как мы можем мыслить». В ней он развивал идею о том, что научные исследования после возвращения к мирной жизни должны быть поставлены на службу расширения доступа ко всем знаниям человечества; описав систему искусственной памяти под названием Memex и то, что станет навигацией посредством гиперссылок, он предвосхитил появление интернета. 

Задокументировать катастрофу

Поскольку сброс бомбы на Хиросиму также был научным экспериментом, призванным продемонстрировать миру успех Манхэттенского проекта, американские военные тщательно спланировали документальную съёмку. 6 августа примерно за час до самой миссии с авиабазы ​​Тиниан (Марианские острова) взлетели три разведывательных самолёта, которым было поручено провести метеорологические измерения над целью. Затем взлетел самолёт «Энола Гэй», несший ядерную бомбу, вместе с двумя другими самолётами: снабжённым измерительным оборудованием самолётом «Великий артист» и самолётом-фотографом «Номер 91».

Съёмки должны были проводиться с помощью бортовых камер Fastax, способных делать до 10 000 кадров в секунду. Однако плёнка была повреждена при возвращении на авиабазу Тиниан, и восстановить снимки не удалось. А в Нагасаки самолёт «Большой вонючка» прибыл к месту взрыва с опозданием и, следовательно, пропустил момент взрыва.

Таким образом, документация двух взрывов в научных целях закончилась полным провалом, который большинство американских новостных программ компенсировали использованием кадров, снятых во время первых атомных испытаний («Тринити») 16 июля того же года в Нью-Мексико. Визуальная память о Хиросиме, таким образом, представляет собой монтаж, сочетающий более ранние изображения научного эксперимента с повествованием о разрушительных бомбардировках, и скрывающий их смертоносные последствия.

Тем не менее, ряд фотографий был сделан на месте членами экипажа, такими как стрелок «Энолы Гэй» Джордж Р. Карон, которому незадолго до вылета выдали фотоаппарат К-20. После взрыва он попросил командира Пола Тиббетса выполнить манёвр, чтобы лучше рассмотреть поднимающийся дым. Он рассказывал, что «нажимал на кнопку спуска затвора, пока не закончилась плёнка». Вернувшись на авиабазу Тиниан, он встретился с Джеромом Дж. Оссипом, фотографом эскадрильи, чтобы проявить негативы: «там, на светокопировальном столе, впервые появилось атомное облако. Кадр за кадром оно становилось всё больше и больше. Оссип выбрал самые резкие негативы и поручил распечатать их». Из примерно 50 фотографий, сделанных в тот день, только одна широко известна, самая «характерная», потому что была последней в серии: та, где столб дыма наиболее вертикален.

До сих пор речь шла о взгляде с высоты птичьего полёта: Хиросима, увиденная с неба. Но что происходило на земле 6 августа 1945 года? Все очевидцы сходятся в одном: вначале была огромная белая вспышка, затем тишина, а потом ужасный взрыв. Дети позже говорили, что им казалось, будто их фотографируют с неба.

На большинстве изображений, опубликованных в течение недель и месяцев после трагедии, видны лишь клубы дыма. С японской стороны очень немногим военным фотографам было разрешено снимать разрушенные города. Им было приказано изображать жестокость американцев и стойкость японского народа.

Сохранилось всего 35 фотографий, на которых отчётливо видны трупы.

С американской стороны цензура преследовала любую «вредную критику» американского присутствия в Японии. В период с 1945 по 1952 год, когда закончилась американская оккупация, было опубликовано крайне мало изображений, показывающих страдания, причинённые бомбардировками. Конкретные, видимые смерти отсутствуют в памяти о Хиросиме. То же самое относится к изувеченным или больным людям, многие из которых отказались фотографироваться. Изображения человеческих страданий стёрты из коллективной памяти.

От медленной смерти к увековечению памяти о катастрофе

В октябре 1945 года японский фотограф Сигэо Хаяси, работавший на американскую армию, запечатлел панорамы разрушенного города: Хиросима была опустошена пожарами, бушевавшими несколько дней. Об этой продолжительной катастрофе рассказывает врач Хатия Мичихико, пострадавший во время бомбардировки, в своём дневнике, который он начал вести 11 августа, а закончил 28 сентября 1945 года. В нём он описывает шок, непонимание, а затем выживание (6 августа ему удалось добраться до госпиталя, сначала для получения помощи самому, а затем и для оказания помощи выжившим). Началась долгая история города после катастрофы, история памяти и медленной смерти.

Тени, оставленные атомной вспышкой на стенах, теперь исчезли, как и следы радиации на коже. Хиросима сегодня — светлый, открытый, мирный город, где улицы шире, чем в других городах Японии, и нет эстакад. Город, стремящийся воплотить надежду на мир в демилитаризованном мире.

В центре города — пустое пространство памяти, где находится Мемориал мира, открытый через 9 лет после катастрофы, в 1954 году. Мемориальная история Хиросимы начинается с этого проекта, который выражает то, что Ален Рене сказал в 1959 году в фильме «Хиросима, любовь моя»: «Вы ничего не видели в Хиросиме…». Напротив Мемориального парка находится Купол Гэмбаку, руины бывшей фондовой биржи, оказавшейся в эпицентре взрыва, внесённые 5 декабря 1996 года в список Всемирного наследия ЮНЕСКО и ставшие культовым образом атомного разрушения.

Лишился ли город всей своей истории помимо истории своего уничтожения? Он существовал и до взрыва, раз американцы решили его разбомбить (в какой-то момент рассматривался Киото, город храмов). Промышленный рост Хиросимы, расположенной на Внутреннем море Сето, был сравнительно недавим явлением и был связан с экспансионистской политикой империи. Поэтому выбор был скорее стратегическим, чем символическим: это был один из главных портов для переброски войск и военной техники. Там размещался гарнизон солдат, а также множество корейских подневольных рабочих (5 000? 50 000? Мы не знаем; это забытые жертвы бомбардировки). Хиросима никогда прежде не подвергалась бомбардировкам. Поэтому население ожидало воздушного налёта. 6 августа — это также история катастрофы, предсказанной и воспетой заранее японской милитаристской пропагандой; как будто трагическая судьба Хиросимы была предрешена. 

Тем временем в мире

Бомбардировка Японии имела глобальные последствия. Хиросима стала знаковым событием, поскольку это было чудовищное явление мирового масштаба. Приблизило ли оно конец мировой войны? Давайте рассмотрим хронологию. Германия капитулировала 8 мая 1945 года, а 26 июля Потсдамской декларацией Труман, Черчилль и Сталин предъявили Японии ультиматум. В случае отказа от капитуляции союзники грозили Японии уничтожением. Через 2 дня после бомбардировки Хиросимы, 8 августа 1945 года, СССР вступил в войну против Японии и вторгся в Маньчжурию. На следующий день, 9 августа, на Нагасаки была сброшена вторая атомная бомба. Именно в этот момент император Хирохито принял решение о безоговорочной капитуляции, вопреки мнению своей армии, которая хотела воевать до самого конца. 15 августа в своём обращении к японской нации Хирохито назвал применение американцами «особенно жестокой бомбы» причиной своего решения. Это был первый раз, когда японский народ услышал голос своего императора. 

Мир без атомной бомбы: история, какой она могла бы быть

С 17 августа по конец сентября 1945 года была организована масштабная кампания в прессе, чтобы объяснить, что от новых бомб не существует защиты, и донести до общественности, что император, выбрав капитуляцию, спас свой народ. 2 сентября капитуляция Японии была подписана на борту линкора «Миссури» в Токийском заливе. Хирохито был помилован, в отличие от его генералов, которые были заключены в тюрьму. 3 ноября 1946 года была принята новая конституция Японии. Император был провозглашён «символом нации».

Можно задаться вопросом, не спасла ли в конечном итоге бомбардировка Хиросимы императорский институт? Что бы произошло, если бы американцы решили не применять ядерное оружие? Вступление СССР в войну в Маньчжурии было решительным, и японские войска были немедленно разгромлены. Если бы война затянулась, Япония, неспособная противостоять натиску на двух фронтах, скорее всего, пала бы. Союзники видели в распространении коммунизма угрозу. Быстрая капитуляция же остановила советское наступление и открыла дверь для переговоров с американцами, которые, как надеялись японцы, будут более восприимчивы к перспективе парламентской монархии, особенно если император поможет быстро положить конец боевым действиям и тем самым сохранить жизни американцев.

Именно такой нарратив американское правительство немедленно навязало мировой общественности и потомкам. 7 августа 1945 года газета «New York Times» сообщила о главном аргументе в пользу применения атомной бомбы: закончить войну и сократить число жертв. Была даже приведена конкретная цифра: президент Трумэн заявил, что таким образом будет спасено 500 000 жизней американских солдат. Оценка, очевидно, не поддаётся проверке, но она повлияла на умы людей. Благодаря многократному повторению она в конечном счёте стала восприниматься как факт.

Однако рассекречивание американских архивов в 1990-х годах показало совершенно иную картину. В 1945 году армия подсчитала, что ожидаемые потери в случае вторжения в Японию составят от 20 000 до 46 000 человек. Испытывая угрызения совести из-за ужасных последствий атомной бомбардировки, американское правительство значительно завысило цифры, чтобы преодолеть критику и привлечь общественное мнение на свою сторону. 

От Хиросимы до Фукусимы: война не окончена

Война не окончена. В Хиросиме люди до сих пор умирают от последствий радиации. Когда случается историческое событие, оно оставляет след на телах. Но что такое смерть от радиации спустя несколько десятилетий после бомбардировки? Помимо памяти есть также статистическая реальность, которую пытаются научно измерить с 1945 года. Ещё в ноябре 1946 года американцы создали Комиссию по изучению последствий атомных взрывов (ABCC), которая позже стала Фондом исследований последствий радиации (RERF). Это продолжение научного эксперимента другими средствами. Медицинские исследования показывают увеличение числа случаев рака щитовидной железы и лейкемии.

С 2011 года у RERF прибавилось работы.

Авария на АЭС Фукусима-1 на самом деле является тройной катастрофой: это землетрясение магнитудой 9 баллов, произошедшее у побережья Хонсю 11 марта 2011 года, за которым последовало разрушительное цунами, затопившее 600 километров северо-восточного побережья и причинившее значительный ущерб атомной электростанции Фукусима-Дайичи.

В общей сложности погибло более 18 500 человек, 350 000 были эвакуированы, а 8% территории Японии было загрязнено радиацией. На вопрос: «Когда можно будет вернуться домой?» в Фукусиме можно было бы ответить: «Возможно, через 700 миллионов лет».

В Японии эта катастрофа обозначается датой 3/11 — эквивалент 9/11 в США. Это способ приуменьшить масштабы катастрофы. Ядерная безопасность касается каждого. Фукусима рифмуется с Хиросимой. Слово «сима» означает населённый пункт, или остров — но ни один остров на самом деле не является островом.

Это случилось в Японии в 1945 году, но продолжается по сей день и во всём мире. В период с 1945 по 1980 год было проведено 521 атмосферное ядерное испытание. Хиросима положила начало постчеловеческой эпохе. Рождение современного мира? Хиросима демонстрирует его возможный конец. 

«МРАЧНЫЙ И ГОРЬКИЙ ЧАС»

ВОЕННЫЙ ПЕРЕВОРОТ В ЧИЛИ, 11 СЕНТЯБРЯ 1973 ГОДА 

Другое 11 сентября

Иногда история превращает даты в названия. Именно так было с 11 сентября. Сегодня 11 сентября почти во всём мире обозначает одно-единственное событие: террористическую атаку на Соединённые Штаты Америки в 2001 году. Согласно недавнему опросу, треть американцев уже забыли тот год, но 95% помнят день 11 сентября. 11 сентября 2003 года многие газеты в мире проводили параллели между двумя годовщинами: второй годовщиной терактов в Нью-Йорке и 30-й годовщиной переворота в Чили. 1973 год становился ещё одним 11 сентября. 11 сентября 1973 года в Сантьяго самолёты также с рёвом проносились по небу, также подверглось атаке государственное здание.

Как могла эта маленькая страна, расположенная на краю земли, эта узкая полоска земли, зажатая между Тихим океаном и Андами, простирающаяся от Перу до мыса Горн, стать эпицентром политических событий? Дело в том, что это событие было одним из самых напряжённых эпизодов Холодной войны. Посол США в Чили очень точно описал ситуацию через несколько дней после избрания Сальвадора Альенде: «Чили проголосовал за марксистско-ленинское государство; это первая страна в мире, сделавшая этот выбор добровольно и осознанно». Однако можно спорить о том, был ли Сальвадор Альенде марксистом-ленинистом — он не верил ни в диктатуру пролетариата, ни в необходимость насилия, и был скорее либертарианцем. Он хотел проводить революционную политику нереволюционными средствами, будучи уверенным, что социализм можно построить демократическим путём.

Долгое время американцы были сфокусированы на сдерживании коммунизма в Азии. Но всё изменилось с Кубинской революцией 1959 года; поездка Фиделя Кастро в Чили в некотором смысле предрешила судьбу Альенде, хотя тот всячески дистанцировался от Кубинской революции: «Фидель Кастро приехал не учиться и не учить», — заявил он 4 декабря 1971 года в своей речи на Национальном стадионе. Американское правительство и секретные службы рассматривали два варианта: поддержку Христианско-демократической партии в сочетании с подкупом чиновников и дестабилизацией страны, и насильственное свержение Альенде.

После ареста генерала Пиночета в Лондоне в 1998 году и последовавших за этим судебных процессов американские спецслужбы вынуждены были рассекретить около 24 000 документов ФБР, ЦРУ и Госдепа, что позволило составить представление об участии Соединённых Штатов в планировании военного переворота 1973 года и в поддержке террористического режима диктатуры Пиночета до 1990 года. Таким образом, 11 сентября 1973 года — это действительно глобальное событие, произошедшее на глазах у всего мира и выходящее за пределы небольшой страны Чили. 

Социализм и демократия: Чили и мир в 1973 году

Военный переворот в Чили является одним из череды переворотов, включая перевороты 1964 года в Бразилии, 1966 и 1976 годов в Аргентине, 1972 года в Боливии и 1973 года в Уругвае. Он привёл к установлению диктатуры, типичной для военных режимов Южного конуса. Тем не менее, Чили плохо вписывается в традиционный образ революционного континента с каудильо и партизанами. С XIX века эта страна с населением в 10 миллионов человек, зарабатывающая в основном на экспорте меди, характеризовалась стабильностью институтов и законопослушностью своей армии.

Сальвадор Альенде олицетворял эту политическую традицию. Он был врачом, основателем Чилийской социалистической партии в 1933 году и министром здравоохранения в правительстве Народного фронта Педро Агирре Серды в 1938, девизом которого было: «Управлять — значит обучать». Альенде ранее потерпел поражение на выборах 1952, 1958 и 1964 годов. На последних выборах он проиграл Эдуардо Фрею, христианскому демократу, который проводил амбициозную социально-политическую программу, включавшую аграрную реформу.

Объединив левые силы, Народное единство (НЕ) Альенде, в конечном итоге одержавшее победу на выборах 4 сентября 1970 года с 36% голосов, продолжило социальную политику, создав своего рода чилийский «Новый курс». Была расширена аграрная реформа: за 6 месяцев правительство НЕ перераспределило больше земли крупных поместий, чем предыдущее социал-демократическое правительство за 6 лет. В общей сложности с 1970 по 1973 год было распределено 6 миллионов гектаров земли, что позволило 100 000 крестьянских семей стать землевладельцами. Одновременно была реализована амбициозная программа по национализации, затронувшая текстильную и банковскую отрасли, затем химическую и сталелитейную промышленность, а с июля 1971 года — медные рудники.

Эта политика встретила яростное сопротивление со стороны буржуазии и антикоммунистического среднего класса, поскольку правое крыло поддержало христианских демократов лишь с целью предотвратить приход к власти марксистов. Политизация женщин, подавляющие большинство которых голосовали за Христианско-демократическую партию, и чьи так называемые «марши пустых кастрюль» против дефицита были организованы крайне правыми военизированными формированиями, резко поляризовали политический ландшафт. Правое крыло постепенно сделало страну неуправляемой. В октябре 1972 года забастовка водителей грузовиков полностью парализовала страну, уязвимую из-за особенностей своей географии. Многим с марта—апреля 1973 года переворот казался неизбежным. Генерал Карлос Пратс сумел предотвратить первую попытку государственного переворота 26 июня. Но он был смещён со своего поста под предлогом «втягивания армии в союз с марксистами». Альенде 26 августа 1973 года назначил на его место человека, не отличавшегося особыми заслугами, но внушавшего ему доверие, поскольку тот, как и он сам, был масоном и родом из Вальпараисо. Его звали Аугусто Пиночет. 

Анатомия государственного переворота

Чтобы восстановить цепочку событий 11 сентября 1973 года, необходимо отправиться в Вальпараисо. Этот крупный промышленный город также является главным военно-морским портом Чили. И — как сегодня знают историки — переворот был подготовлен флотом. На рассвете чилийский флот вышел в море при поддержке американских фрегатов, которые в течение всего дня поддерживали постоянную связь с Пентагоном. В 6:30 утра префект Вальпараисо сообщил заместителю начальника карабинеров Хорхе Уррутии о готовящемся перевороте. Уррутия предупредил Альенде, который находился в своей резиденции на улице Томаса Моро, в 10 километрах от президентского дворца Ла Монеда.

Одновременно был арестован генерал Альберто Бачелет, поддерживавший Альенде. Подвергнутый пыткам, он умер в 1974 году. Это был отец Мишель Бачелет, которая станет президентом Чили в 2014 году. Полчаса спустя, в 7 утра, генерал Густаво Ли Гусман, главнокомандующий военно-воздушными силами, принял командование воздушными операциями, в то время как вице-адмирал Патрисио Карвахаль отправился в Министерство обороны, чтобы обеспечить координацию операций, проводимых четырьмя родами войск чилийских вооружённых сил.

В 7:20 утра Сальвадор Альенде покинул свою резиденцию с 12 людьми из своей личной охраны и направился в Ла Монеду, взяв с собой автомат АК-47, который подарил ему Фидель Кастро.

Десять минут спустя Аугусто Пиночет отправился в командный центр телекоммуникаций для реализации плана «Тишина»: одной из задач дня было попытаться заглушить радиосигналы станций, поддерживавших правительство. В 7:40 утра истребители поднялись в воздух, чтобы уничтожить их антенны. Альенде пытался связаться с Пиночетом, так как был убеждён в его верности. Он долгое время преуменьшал роль вооружённых сил в перевороте.

Когда Альенде впервые обратился к чилийскому народу по радио, было 7:55 утра. Он заявил о попытке государственного переворота, «возглавляемого частью ВМС» в Вальпараисо, и заверил, что в столице, Сантьяго, всё спокойно. Он повторил это 20 минут спустя, в 8:15 утра, во время своего второго радиообращения. В действительности бронетехника начала движение к Ла Монеде часом ранее, в 7:00 утра. В 8:42 утра основные оппозиционные радиостанции передали первое коммюнике военных, в котором Альенде приказывалось немедленно сдаться. Началась война радиоволн: Сальвадор Альенде теперь контролировал только коммунистическую радиостанцию ​​Radio Magallanes, которая передала его последние коммюнике в 9:03, 9:10 и наконец 10:15 утра. Это была его последняя речь, в которой он объявил о своей готовности умереть. Штурм Ла Монеды уже начался.

Что происходило в это время в других частях города? К 8:30 утра военные заняли промышленные окраины Сантьяго, чтобы нейтрализовать любые попытки сопротивления со стороны активистов НЕ. Последние были арестованы, и некоторые из них были казнены без суда и следствия. Лишь в рабочем районе Ла Легуа на юго-востоке города, наблюдались отдельные очаги сопротивления. В других местах чилийцы беспомощно наблюдали, как военная хунта свергает демократически избранное правительство Сальвадора Альенде.

В 14:38 Карвахаль доложил Пиночету о смерти Альенде. Затем пожарные прибыли к горящему дворцу, и был введён комендантский час. В 18:00 командующие четырьмя родами войск собрались в Военной академии, чтобы сформировать военную хунту. Переворот удался. На следующий же день, 12 сентября, тысячи арестованных были доставлены на трибуны, в раздевалки и подвалы Национального стадиона. Там их содержали, пытали, а иногда и казнили до 9 ноября 1973 года. Американский военный атташе в Вальпараисо Патрик Райан заявил: «Этот почти идеальный переворот стал нашим Днём Д».

Звуки и изображения

Совершенство переворота заключалось также в том, что он стал глобальным телесобытием, изображения и звуки которого быстро распространились по всему миру. Но так много записей существует также и потому, что лидеры военного переворота, уверенные в том, что правда на их стороне, разрешили съёмку, не сразу сообразив, что кадры свержения Альенде и дальнейших репрессий вызовут возмущение во всём мире. На одной из последних фотографий, на которой президент Альенде запечатлён живым, он выходит из Ла Монеды с автоматом через плечо. Теперь мы знаем, что она была сделана официальным дворцовым фотографом Леопольдо Виктором Варгасом. Он, возможно, неосознанно, и вопреки официальной версии о самоубийстве Альенде из-за трусости, создал образ борца за свободу, который пробудил в Европе и других местах воспоминания о сопротивлении фашизму.

Но мы также можем услышать саундтрек этого драматического момента. Это последнее обращение Альенде по ​Radio Magallanes. Его голос заглушается рёвом самолетов и глухим гулом бомбардировок: «Это мои последние слова. Я уверен, что моя жертва не будет напрасной; я уверен, что она, по крайней мере, послужит моральным уроком, чтобы осудить бандитизм, трусость и измену». Альенде объявляет о своей скорой смерти, называя виновных, но, верный своим пацифистским убеждениям, просит народ не оказывать вооружённое сопротивление: «Народ должен защищать себя, а не приносить себя в жертву». Это политическое завещание, подводящее итоги 3 лет Альенде у власти: верность рабочего класса была непоколебимой, но он стал жертвой предательства военных и местной олигархии, а также американского империализма. Данное толкование государственного переворота преобладает повсюду, как в странах Южного конуса, так и в Европе, Азии и остальном мире.

«Другие сумеют преодолеть этот мрачный и горький момент, когда кажется, что изменники одерживают верх».

Пиночет стал лицом этой измены — чем-то вроде воплощения зла в политике. Его суровое лицо, тёмные очки и униформа, вдохновлённая прусской, стали культовыми и мгновенно вошли в мировой пантеон диктатуры. Большинство плакатов, футболок и карикатур были основаны на одной-единственной фотографии, сделанной голландским фотографом Часом Герретсеном, который ранее освещал войны во Вьетнаме и Камбодже. Работая в 1973 году в Чили на французское агентство Gamma, он присутствовал на мессе в католической церкви в Сантьяго, посвящённой Дню славы чилийской армии. Это был постановочный портрет. Фотограф позже рассказал, что попросил Пиночета снять очки, на что диктатор ответил со злобным видом: «Я — Пиночет».

Звуковым сопровождением к этому изображению мог бы быть телефонный разговор, перехваченный радиолюбителем 11 сентября 1973 года, и всплывший лишь 15 лет спустя, во время референдума 1988 года, на котором Пиночет просил права остаться при власти ещё на 10 лет — противники победили, но с небольшим перевесом (56% голосов), и обнародование этой записи сыграло значительную роль в исходе голосования. На записи слышно, как Пиночет разговаривает с Густаво Ли Гусманом и Патрисио Карвахалем. «Что, если Альенде сдастся военным?» — «Тогда, возможно, он погибнет в авиакатастрофе». Все трое смеются. 

По ту сторону изображений: сложность чилийского общества

История событий 11 сентября 1973 года — это история почти мгновенного формирования мощного и внушающего неприязнь политического образа. Это столкновение двух икон: почитаемой фигуры мученика за демократию и презираемой фигуры палача. Но что скрывается за этими образами? Поддержка Альенде и осуждение диктатуры Пиночета чилийским народом не были столь единодушными, как принято считать. Чилийское общество было разделено, и в нём были сильны антидемократические настроения. До референдума 1988 года Пиночет пользовался широкой поддержкой.

Динамика активистских движений постепенно сформировала эту полярность чилийского общества. Сальвадор Альенде, принадлежавший к поколению, заставшему Гражданскую войну в Испании, был одержим идеей предотвращения гражданской войны. Вопрос вооружённого сопротивления, в частности, вызывал ожесточённые споры. Её неприятие со стороны Народного единства не было единогласным, и некоторые другие группы, особенно Движение революционных левых (ДРЛ), выступали за вооружённую борьбу. Деятельность этой организации постоянно подчёркивалась правой историографией (и в частности историком военного режима Гонсало Виалем) для оправдания необходимости государственного переворота. Тот факт, что государственный переворот не встретил вооружённого сопротивления, объяснялся асимметрией сил (военный аппарат левых мог мобилизовать максимум несколько сотен бойцов) и жестокостью репрессий, а также с расколом внутри чилийского общества.

Политическая солидарность

Говорят, что историю пишут победители. Но в данном случае именно левые активисты, мобилизовавшиеся в знак солидарности с Чили, сумели навязать интерпретацию государственного переворота, в которой Народное единство Альенде воплощало борьбу народа против олигархии, военной диктатуры и американского империализма. Конечно, СССР и страны Восточного блока, которые всегда поддерживали эксперимент Альенде, были возмущены событиями 11 сентября, равно как Алжир и страны тогдашнего «третьего мира». То же самое касалось и Китая, который, тем не менее, быстро стал сотрудничать с диктатурой. Но сильнее всего солидарность с чилийскими эмигрантами выражалась в Западной Европе по причине антиимпериализма, который в то время был в значительной степени антиамериканским. Эти политические настроения только усилились, когда Чили при Пиночете стал полигоном для испытания неолиберализма: в 1976 году «чикагские мальчики» начали проводить экономичесую политику, вдохновлённую монетаризмом Милтона Фридмана.

Солидарность, которую испытывало левое общественное мнение в Европе по отношению к Чили, также можно объяснить идеологической близостью к тому, что тогда называлось «чилийским путём к социализму». Во Франции этот вопрос был особенно актуален: Франсуа Миттеран посетил Сантьяго ещё в ноябре 1971 года, через 5 месяцев после Эпинеского конгресса, который привёл его к руководству Социалистической партией. Его платформа заключалась в единстве левых (Жак Дюкло также посетил Чили от имени Французской коммунистической партии). Построение демократического социализма, избегающего политического насилия, — великая мечта европейских левых, тем более что после смерти Че Гевары в октябре 1967 года и подавления Пражской весны в 1968 году ощущался недостаток политического рвения. Социалист Клод Эстье тогда считал, что Чили может стать для Франции «если не образцом для подражания, то хотя бы примером».

Но именно по этой причине поддержка французского правительства была далеко не гарантирована. Правительство осудило переворот, но возложило основную ответственность за его провал на Альенде — на что президент Жорж Помпиду и его министр информации Ален Пейрефитт недвусмысленно указали («Ситуация стала неприемлемой, президент Альенде был учеником чародея», — утверждал последний). Французские автомобильные компании в Чили выпустили заявления, поздравляющие военную хунту с восстановлением порядка, а чилийские дипломатические архивы полны поздравительных писем от политиков и интеллектуалов, благодарящих Пиночета за борьбу с «марксистской раковой опухолью». В то же время, французский посол в Сантьяго Пьер де Мантон укрывал до 600 чилийцев в посольстве и своей резиденции.

Кинорежиссёр-активист Брюно Мюэль, член группы Медведкина, снимал фильмы в Алжире после 1962 года и на заводах в Сошо. Как только было объявлено о перевороте, он немедленно отправился в Сантьяго вместе с Тео Робише и задокументировал первые репрессии на Национальном стадионе. Его фильм «Чилийский сентябрь» вызвал сильный резонанс. В нём звучат голоса видных левых — например, Симоны Синьоре, озвучивающей Исабель Альенде, дочь убитого президента, — а также музыка Виктора Хары, популярного чилийского певца, арестованного 11 сентября, подвергнутого пыткам и позже казнённого.

Этот политический интерес к Чили был исключением из правил: военная диктатура в Аргентине, гораздо более смертоносная (число жертв государственного террора в период с 1976 по 1983 год сейчас оценивается в 30 000 человек), не вызвала таких эмоций и такого всплеска солидарности, а кампания бойкота чемпионата мира по футболу 1978 года в итоге сошла на нет. Солидарность выражалась, в частности, в приёме чилийских эмигрантов, что имело значительные последствия, особенно во Франции. Не столько из-за их численности (около 10 000 человек получили статус политических беженцев), сколько из-за структурной роли, которую они сыграли: уже 2 октября разветвлённая сеть ассоциаций мобилизовалась, вынудив французское правительство впервые в своей истории принять эмигрантов неевропейского происхождения, и это в год, когда вся трудовая иммиграция теоретически была приостановлена, а вопрос о предоставлении убежища стал крайне политизированным.

Тем временем в мире

4 апреля 1973 года в Нью-Йорке состоялось торжественное открытие башен-близнецов Всемирного торгового центра, символа финансовой трансформации мировой экономики. Однако американская мощь оказалась под сомнением: в конце марта Соединённые Штаты вывели последние войска из Вьетнама, а 30 апреля 1973 года президент Ричард Никсон, замешанный в Уотергейтском скандале, был вынужден принять отставку двух своих ключевых советников.

За 2 дня до переворота в Чили, 9 сентября, неприсоединившиеся страны, представители которых собрались в Алжире, призвали к установлению нового мирового порядка. Но этот порядок вскоре был нарушен новым арабо-израильским конфликтом: 6 октября, в праздник Йом-кипур, который в том году совпал с Рамаданом, египетская и сирийская армии одновременно начали наступление на Синайском полуострове и Голанских высотах. Это положило начало Войне Судного дня, которая закончилась 24 октября. Главным последствием для всего мира стало решение арабских нефтедобывающих стран повысить цены на 70%. Нефтяной кризис быстро привёл к кризису капитализма.

1973 год закончился ещё одним разочарованием. В декабре в Париже была опубликована книга Александра Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ», в которой он осуждал слепоту Запада к репрессивной советской системе и тому, что он называл «натиском внезапно воротившегося оскалённого варварства». 

Чили, упрямая память

11 сентября 1973 года в 11:52 утра началась бомбардировка дворца Ла Монеда. Эти кадры, пожалуй, сильнее всего повлияли на международное общественное мнение. Они были сняты на 16-миллиметровую камеру Педро Часкелем, оператором Патрисио Гусмана на съёмках документального фильма «Битва за Чили», из квартиры друга, расположенной напротив дворца. Камера была установлена ​​в ванной комнате и снимала через жалюзи, потому что Педро Часкель заметил снайперов на крышах соседних зданий.

Чилийскому кинорежиссёру Патрисио Гусману едва исполнилось 30 лет, когда он решил снимать свою страну в период глубоких преобразований под руководством Альенде. В фильме «Первый год» (1971), длинном видеодневнике, его камера фиксирует бурный энтузиазм, мобилизацию, эксперименты, открытость. По его словам, казалось, будто целая страна влюбилась. Он снимает пробуждение Сантьяго от провинциальной спячки, революционный ветер, который порождает у Чили, страны, где, по его словам, ничего не происходит, впечатление, что она оказалась в центре мира. Когда позже энтузиазм немного угасает, он продолжает снимать. В фильме «Битва за Чили» (1973) перечень проблем становится более методичным, а эйфория сегодняшнего дня сочетается с тревогой перед будущим. Атмосфера становится всё более тяжёлой. 11 сентября операторы начали снимать и снимали до тех пор, пока через 3 дня у них не закончилась плёнка. На этом съёмка останавливается.

Но история не останавливается. Поэтому Патрисио Гусман продолжает фиксировать её, неустанно. В фильме «Упрямая память» (1997) оркестр марширует по городу, исполняя гимн «Venceremos» — мелодию, популярную во времена Альенде, а затем запрещённую и забытую. В работах Патрисио Гусмана документальное кино, кино реальности, превращается в кино тайн. Например, в фильме «Ностальгия по свету» (2010) астрономы исследуют небо, а археологи землю в поисках истоков. Отклонение от темы? Нет, потому что в пустыне Атакама мы видим женщин, всё ещё ищущих останки своих пропавших без вести близких. В Чакабуко режим ещё в ноябре 1973 года превратил горнодобывающий комплекс в концентрационный лагерь, крупнейший в Чили при Пиночете.

Память имеет свои места. В Чили это Национальный стадион. Ему было с самого начала суждено стать символом тирании, поскольку он был построен в 1938 году по образцу берлинского Олимпийского стадиона. Именно там сегодня чтят память жертв государственного террора. Там, начиная с 12 сентября, людей держали в заключении, пытали и казнили, иногда перед камерами.

Сегодня мы знаем, что активисты, которых мы видим на трибунах, вероятно, составляли лишь 10% тех, кого там содержали (преимущественно в раздевалках и подвалах). Мы также знаем, что репрессии были жестокими в рабочих пригородах и в сельской местности, где землевладельцы мстили за аграрную реформу (первым шагом военной хунты, конечно же, стала её отмена). Мы также знаем, что демократический переход в Чили был долгим и сложным. Во втором докладе Валеча 2011 года (доклад Национальной комиссии по делам политических заключённых и пыткам) число жертв диктатуры оценивалось в 40 000 человек (включая 3 065 погибших и пропавших без вести), но многие вопросы по-преженму остаются без ответов, и в чилийском обществе сохраняется сильное негодование.

«ПРАВДА В ТОМ, ЧТО МЫ ЕЩЁ НЕ СВОБОДНЫ»

ВЫХОД НЕЛЬСОНА МАНДЕЛЫ ИЗ ТЮРЬМЫ, 11 ФЕВРАЛЯ 1990 ГОДА 

Первые шаги свободного человека

Это история человека, освобождённого из тюрьмы. Имя этого человека известно всему миру, поскольку оно стало символом сопротивления угнетению: Нельсон Мандела, «самый старый политический заключённый в мире». Он чернокожий и живёт в Южной Африке, стране, где чернокожие (а также индийцы и все так называемые «цветные») лишены прав и живут отдельно от белого меньшинства, которое ими управляет. Эта система, которую с 1948 года называют апартеидом, является самым ненавистным политическим режимом в мире. За борьбу с ним, сначала мирную, а затем и вооружённую, Нельсон Мандела провёл 27 лет в тюрьме. Его выход на свободу стал мировым событием.

11 февраля 1990 года камеры со всего мира находились в 50 километрах к северу от Кейптауна, чтобы запечатлеть первые шаги этого неутомимого борца за свободу. Они запечатлели, как он нерешительно шагнул вперёд и поднял кулак. Было 4 часа дня, день обещал быть долгим, и все чувствовали, что он будет решающим, хотя ничего ещё не было решено. Никто ещё не знал, станет ли это освобождение, отчасти спонтанное, поворотным моментом в истории страны.

Освобождение Нельсона Манделы, на которое все так надеялись, но которого некоторые также боялись, ещё не означало освобождения его народа. Он решил выйти из тюрьмы Виктор-Верстер в Паарле пешком в сопровождении своей жены Винни, своих сторонников и даже тюремщиков. Но он решил, что не будет по-настоящему свободен, пока не освободит свой народ от бремени политического режима, основанного на принципе расового превосходства. 11 февраля 1990 года — это дата освобождения Нельсона Манделы, но не дата освобождения от апартеида. Предстоял долгий, трудный и опасный путь прежде чем человек, решивший примирить свой народ, преуспеет в освобождении как угнетённых, так и угнетателей. 

Как Нельсон Мандела стал символом борьбы с апартеидом

Мир знал имя человека, представшего перед камерами, но не его лицо. К тому моменту сохранилось лишь несколько чёрно-белых фотографий Нельсона Ролилахлы Манделы, родившегося в 1918 году в регионе Транскей, большинство из которых относились к 1950-м годам, когда он был стройным молодым человеком. Эти изображения были воспроизведены на футболках, значках и флагах, превратив его в мировую икону. Примечательно, что на некоторых из фотографий он был запечатлён вместе со своим другом детства Оливером Тамбо в 1951 году, когда они стали первыми двумя чернокожими юристами, принятыми в коллегию адвокатов Йоханнесбурга. Уже в следующем году Мандела вступил в АНК (Африканский национальный конгресс), главную организацию, боровшуюся против апартеида, которая в то время проводила кампанию ненасильственного неповиновения требованию, чтобы чернокожие имели внутренний паспорт для передвижения внутри страны.

Внутренний паспорт являлся символом политической системы под названием апартеид, установленной в 1948 году бурами (то есть потомками голландцев, прибывших в Капскую колонию в XVII веке). Эта система позволяла белым (будь то голландского или британского происхождения) доминировать над 90% населения, которое не было белым.

При упоминании об апартеиде на ум в первую очередь приходят образы расовой сегрегации, ограничения доступа к определённым местам или объектам на основе цвета кожи. В этом отношении система не так уж сильно отличалась от той, что существовала в Соединённых Штатах, по крайней мере, до 1967 года. Но Южная Африка создала всеобъемлющую систему дискриминации и эксплуатации. Не-белым также было запрещено жить за пределами тауншипов и бантустанов, своего рода резерваций для коренного населения, которые образовывали мозаику неуправляемых анклавов. Таким образом, апартеид был прежде всего системой организации пространства, основанной на эксплуатации рабочих, изолированных в районах с ограниченной инфраструктурой.

Эта система поддерживалась главным образом за счёт жестоких репрессий: пыток, похищений и политических убийств. В марте 1960 года демонстрации против внутреннего паспорта переросли в беспорядки и достигли кульминации в расстреле в районе Шарпевиль под Йоханнесбургом (было убито 69 чернокожих демонстрантов). Стратегия ненасилия АНК, вдохновлённая Ганди, потерпела неудачу.

В 1961 году, в тот самый год, когда её президент Альберт Лутули получил Нобелевскую премию мира, АНК сделала выбор в пользу вооружённой борьбы. Нельсон Мандела был человеком, стоявшим за этой новой стратегией. Парадоксальным образом, именно юрист основал вооружённое крыло АНК, «Умконто ве сизве» («Копьё нации).

Арестованный 2 года спустя вместе с другими лидерами подпольной сети, он 20 апреля 1964 года на процессе в Ривонии произнёс свою знаменитую речь, которая была переведена на все языки мира и стала манифестом борьбы против апартеида. Это не помешало вынесению приговора в июне 1964 года: Нельсон Мандела был признан виновным в саботаже, государственной измене и заговоре и приговорён к пожизненному заключению. Он попал в тюрьму в возрасте 46 лет, а был освобождён только 11 февраля 1990 года, в возрасте 71 года, после 10 000 дней в заключении. 

Тюрьма на острове Роббен и апогей колониального насилия

«Тебе повезло. Тебя везут туда, где ты будешь свободен. Ты сможешь беспрепятственно передвигаться и будешь видеть океан и небо, а не только серые стены». В своей автобиографии, написанной в годы заключения, Нельсон Мандела рассказывает, как его охранники описывали ему тюрьму на острове Роббен на следующий день после вынесения приговора в Ривонии. На этом острове-тюрьме у побережья Кейптауна он действительно увидит океан и небо, но не сможет беспрепятственно передвигаться и будет очень далёк от свободы.

Как и все политические заключённые Ривонии, заключённый номер 46664 (число, которое также станет всемирным символом) содержался в одиночной камере размером 2,5 на 2,5 метра, имея для сна только соломенный матрас. В качестве дисциплинарной меры ему разрешалось всего одно письмо в год. Его заставляли выполнять изнурительную работу по дроблению камней. Тем не менее, все свидетельства его сокамерников сходятся в том, что Мандела организовал там моральное сопротивление, которое вскоре получит название «Университет Манделы». Именно на острове Роббен Мандела стал бесспорным лидером движения против апартеида.

Остров Роббен стал символом тех лет борьбы, местом памяти и размышлений, частью мирового наследия борьбы за человеческое достоинство. Но это место также олицетворяет долгую историю угнетения. Голландские колонисты впервые использовали остров Роббен для заключения африканских вождей койкоин, сопротивлявшихся колонизации. Это произошло в 1658 году, всего через 6 лет после того, как Голландская Ост-Индская компания основала первую Капскую колонию.

У подножия Столовой горы изначально был создан лишь небольшой форт с гарнизоном солдат. Но это была отправная точка территориальной экспансии: поселение на мысе Доброй Надежды в 1652 году стало первым европейским поселением в Африке. Его богатство, о котором сегодня свидетельствует ботанический сад компании, вызвало зависть у других колониальных держав, прежде всего Англии, которая окончательно захватила его в 1806 году, что спровоцировало отъезд тысяч африканеров во внутренние районы страны — то, что в 1830-х годах называлось «Великий трек».

По сути, страна жила в условиях двойной колонизации, поскольку британцы колонизировали голландцев, которые, в свою очередь, колонизировали африканское население.

Это привело к жестоким конфликтам, кульминацией которых стали Первая и Вторая англо-бурские войны 1899–1902 годов. Жестокость режима апартеида также объясняется этой долгой историей: историей примирения двух белых меньшинств в ущерб чернокожему большинству. Остров Роббен, одним словом, стал местом апогея колониализма. И история освобождения Манделы может быть интерпретирована, как последний этап деколонизации африканской земли, которая была колонизирована первой. 

Золотая клетка в тюрьме Виктор-Верстер

С 1985 года международное давление усилилось. Правительство Южной Африки во главе с Питером Ботой начало тайные переговоры с лидерами АНК. Оно выдвинуло АНК три условия для отмены апартеида: отказ от вооружённой борьбы, отказ от претензий на большинство в правительстве и дистанцирование от Южноафриканской коммунистической партии. Мандела не собирался уступать по этим трём пунктам и отклоняться от линии, определённой АНК в «Хартии свободы» 1955 года. Он считал, в частности, что временное продолжение вооружённой борьбы необходимо для обеспечения равных условий для мирного диалога.

Тем не менее, давление на Манделу также было сильным, особенно с 1989 года, когда новый президент, Фредерик де Клерк, выразил желание ускорить переговорный процесс, рискуя отторгнуть белый электорат. Эта политическая смелость принесла ему, наряду с Нельсоном Манделой, Нобелевскую премию мира в 1993 году. Но на тот момент его стратегия заключалась скорее в том, чтобы изолировать Манделу от его товарищей по АНК и добиться от него уступок.

С 1988 года условия его заключения изменились. В своих мемуарах Нельсон Мандела описывает своё прибытие в новое место заключения, тюрьму Виктор-Верстер, к северо-востоку от Кейптауна. «Мы прибыли в уединённый одноэтажный побелённый дом, расположенный за цементной стеной, в тени очень высоких елей. Генерал провёл меня внутрь, где я увидел большую гостиную рядом с большой кухней и ещё большую спальню в задней части дома». На следующее утро он обнаружил бассейн в саду и понял, что этот дом — «промежуточная остановка между свободой и тюрьмой». На окнах не было решёток, но «я никогда не забывал, что нахожусь в золотой клетке».

Это, конечно, была ловушка, но Мандела не попался на удочку. 15 октября 1989 года де Клерк освободил семерых лидеров АНК, включая Уолтера Сисулу, одного из ближайших соратников Манделы. Переговоры были медленными и трудными, но 2 февраля 1990 года де Клерк объявил перед парламентом об отмене запрета на деятельность АНК и освобождении всех заключённых. «Время переговоров пришло», — заявил он; все поняли, что он только что объявил о конце апартеида. Тем не менее, многие детали ещё предстояло уладить. Фредерик де Клерк, с которым Мандела встречался тайно, хотел, чтобы освобождение состоялось в Йоханнесбурге. Мандела отказался: он хотел сделать свои первые шаги на свободе в Кейптауне, чтобы поблагодарить своих сторонников, как чернокожих, так и белых. Мандела уже тогда позиционировал себя как архитектора примирения.

Когда его разбудили 11 февраля 1990 года, он понял, что это будет долгий, насыщенный событиями и опасный день, и что ему придётся импровизировать. Пройдя через тюремные ворота, он увидел толпу, ожидающую его и приветствующую аплодисментами. Затем он направился в Кейптаун, минуя винодельческий регион Паарл, одну из колыбелей африканерской культуры, а затем фешенебельные пригороды Кейптауна. Он знал, что самое сложное ещё впереди: убедить своих сторонников в том, что он не сдался и что борьба продолжается. Будущее страны зависело от сказанных им слов. 

Кейптаунская речь: рождение нации

Когда начало вечереть, Мандела появился на балконе мэрии Кейптауна в окружении своих сторонников: по правую руку — Уолтер Сисулу, по левую — Сирил Рамафоса. Он говорил нерешительно, то и дело читая с листка бумаги. Мандела был уже не тем опытным оратором, что когда-то — его последнее публичное выступление состоялось на пресс-конференции в 1964 году — и ещё не тем политическим лидером, каким станет позже. Кадры этого выступления облетят весь мир, но его первые слова понятны только южноафриканцам. Когда он восклицает «Амандла!» — на языке кхоса это означает «сила», — собравшаяся толпа отвечает второй частью лозунга: «Нгавету!» («нам»).

Кто же эти «мы», о которых говорит Мандела? Основная часть его речи состояла из череды благодарностей всем тем, кто сделал возможным его освобождение — активистам первого и второго поколений, профсоюзным деятелям, белым студентам, белым женщинам… Мандела поблагодарил всех, включая президента де Клерка, честного человека, с которым, по его словам, можно вести переговоры. Однако Мандела ни в чём не уступил: цель оставалась неизменной — «положить конец монополии белых», потому что «мы убеждены, что будущее нашей страны может определяться только органом, избранным демократическим путём на нерасовой основе». Средством достижения этой цели оставалась вооружённая борьба («у нас нет другого выбора, кроме как продолжать»). Напоследок Мандела добавил: «Мы слишком долго ждали нашей свободы. Мы больше не можем ждать. Пришло время активизировать борьбу на всех фронтах».

Речь Нельсона Манделы 11 февраля 1990 года ни в коем случае не была реквиемом по апартеиду. Ещё многое предстояло сделать; Мандела не только отдал дань уважения тем, кто содействовал его освобождению, но и перечислил все проблемы. Слушая его сегодня, трудно не услышать в его словах предзнаменование беды. Ведь до 1993 года ничего не было решено, а убийство генерального секретаря Коммунистической партии Криса Хани 10 апреля ультраправыми боевиками поставило страну на грань гражданской войны. Все усилия Манделы были направлены на то, чтобы разделение было не между белыми и чернокожими, а между прогрессистами и консерваторами.

Когда Мандела говорил «мы» в 1994 году, это «мы» охватывало всё население: «Я без колебаний заявляю своим согражданам, что каждый из нас так же тесно связан с землёй этой страны, как деревья жакаранды в Претории и мимозы в бушвелде» — это означало, что коренное прошлое (символом которого была мимоза) и колониальное прошлое (жакаранда была завезённым видом) укоренены в одной и той же земле. Но в 1990 году ничего ещё не было ясно, а дата отмены апартеида ещё не была определена. Всё было ещё впереди. 

Тем временем в мире

Некоторые тем временем провозгласили конец истории. Американец японского происхождения Фрэнсис Фукуяма летом 1989 года праздновал окончание Холодной войны и торжество либеральной демократии. Стены пали не только в Южной Африке: Берлинская стена в ноябре 1989 года спровоцировала крах советской системы. В феврале 1990 года активно обсуждалось объединение Германии. Вацлав Гавел был избран президентом Чехословакии, в Румынии начался суд над чиновниками режима Чаушеску, СССР объявил о выводе войск из Венгрии и готовился к избранию Михаила Горбачёва 15 марта. Но оставались и другие стены: стены религиозной нетерпимости (Салману Рушди была вынесена фетва) и стены бедности. В момент освобождения Нельсона Манделы Папа Иоанн Павел II также находился на африканской земле. 21 марта Намибия, граничащая с Южной Африкой, стала последним африканским государством, получившим независимость. 

Вся история ХХ века на краю света

Историки любят находить даты, которые ставят точку событиям столетий. Освобождение Нельсона Манделы в Кейптауне 11 февраля 1990 года стало счастливым концом для мрачного XX века.

В июне 2013 года президент США Барак Обама посетил остров Роббен. Когда первый чернокожий президент в американской истории осматривал камеру заключённого № 46664, Мандела находился в Претории; ему оставалось жить всего несколько месяцев.

Он ушёл из политики 14 годами ранее, в 1999 году, но по-прежнему оставался моральным ориентиром для Южной Африки и всего мира, основателем новой нации, которая, как тогда считалось, успешно завершила свой демократический переход.

Не все проблемы были решены, далеко не все, и страна страдала от бедности, коррупции и скрытой сегрегации, подпитываемой капиталистическим развитием. Но мир научился у Южной Африки тому, как достичь примирения, признавая правду о своём прошлом. Деятельность Комиссии по установлению истины и примирению, возглавляемой архиепископом Десмондом Туту и ​​с 1995 года занимавшейся расследованием всех нарушений прав человека, начиная с расстрела в Шарпевиле в 1960 году, в настоящее время считается международным эталоном. Она вдохновила другие инициативы в области правосудия переходного периода, в частности, в бывшей Югославии и Руанде.

Из камеры Манделы на острове Роббен Обама смотрел на Кейп-Пойнт, расположенный на краю света. Этот выступ был источником грёз и одновременно страхов для европейских мореплавателей, пока в 1488 году флот под командованием Бартоломеу Диаша не обогнул этот барьер между Востоком и Западом. Отсюда, из этой южной точки Африки, можно было бы рассказать всю историю XX века, ничего не упустив: здесь были национализм и эмансипация, колонизация и деколонизация, экономическая эксплуатация, система концентрационных лагерей-тауншипов, тоталитаризм апартеида, расовая сегрегация, стремление к возведению стен. Но также и жажда свободы, которой посвящено заключительное слово в мемуарах Манделы.

«Когда я переступил порог тюрьмы, моей миссией было освободить как угнетённых, так и угнетателей. Некоторые говорят, что цель достигнута. Но я знаю, что это не так. Правда в том, что мы ещё не свободны; мы лишь обрели свободу быть свободными, право не быть угнетёнными. Мы сделали не последний, а лишь первый шаг на длинном и трудном пути. Ибо быть свободным — это не просто сбросить оковы, а жить, уважая и укрепляя свободу других. Настоящее испытание нашей приверженности свободе ещё впереди».

ВОЗМОЖНОСТЬ ДРУГОГО МИРА

РАЗРУШЕНИЕ СТАРОГО ЛЕТНЕГО ДВОРЦА В ПЕКИНЕ, 1860 ГОД 

То, чего не было

Начнём с истории о том, чего не было. В 1860 году внушительный флот китайских джонок поднялся по Темзе и обстрелял Лондон. Букингемский дворец был сожжён, адмирал Нельсон погиб в бою, а королева Виктория преклонила колени перед императором, который сделал её своей вассалкой. Это был ответ китайцев на пошлины, введённые британцами; целью было предотвратить разорение своей текстильной промышленности, которой угрожал массовый импорт китайских тканей. Это унижение стало концом для британской власти.

Разумеется, на самом деле всё произошло наоборот. В сентябре 1860 года экспедиционный корпус из 3 000 британских и 3 000 французских солдат высадился в Тяньцзине, 21 сентября захватил мост Балицяо и двинулся к Пекину. Этот боевой подвиг принёс командиру военной экспедиции Шарлю Кузену-Монтобану титул «графа Балицяо» от Наполеона III. 6 октября французский отряд вошёл в Юаньминъюань, «Сад совершенного сияния». Эта императорская резиденция, расположенная в 15 километрах к северо-западу от Запретного города, была в 5 раз больше последнего. В Европе её называли «Старым Летним дворцом», но маньчжурский император проживал там не только летом. Как бы там ни было, 6 октября императора Сяньфэна там не было, и французы, не имея ни малейшего представления о том, что они найдут по ту сторону стен, в течение нескольких дней грабили это чудо архитектуры XVIII века. Двенадцать дней спустя, 19 октября, этот дворцовый комплекс, состоявший из более чем 200 зданий, занимавших 350 гектаров, был уничтожен огнём.

Как осмыслить масштабы данного события? Как понять размах такой невообразимой катастрофы? От этого великолепного символа огромной империи, старейшей и могущественнейшей в мире, ничего не осталось. Французы и англичане вернулись домой со множеством предметов роскоши, несколькими экзотическими сувенирами и предвкушением славы, которое быстро сменилось чувством стыда. Но ничем, что оставило бы след в европейской истории. Для китайцев же память об этом унижении настолько болезненна, что до сих пор — особенно сегодня — подпитывает жажду мести этим западным варварам, которые в те октябрьские дни 1860 года разграбили обитель Сына Неба. 

Оценить масштабы события

Разница в воспоминаниях настолько поразительна, что нам пришлось начать этот рассказ с контрфактической истории, хотя бы для того, чтобы проиллюстрировать масштаб события. Для китайцев Летний дворец был не только своего рода Букингемским дворцом, а Букингемским дворцом, Британским музеем и Британской библиотекой вместе взятыми. Он занимал площадь в 8 раз большую, чем Ватикан, и в 20 раз большую, чем Версальский дворец. Что касается унижения Китая, оно соизмеримо с событием: по оценкам, в конце XVIII века Китай владел более чем четвертью мировых богатств. Он был сверхдержавой того времени, и глобализация вполне могла принять форму не вестернизации, а синизации мира.

До того, как стать жертвой колониальных амбиций Европы, Китай сам был империалистической державой. Это во многом было обусловлено политикой маньчжуров: это этническое меньшинство с северо-востока Китая проводило экспансионистскую политику в Тибете, Монголии и на Тайване. Маньчжуры захватили контроль над ханьским Китаем в середине XVII века, и династия Цин сменила династию Мин. Это был другой язык, другая культура, но также и другая концепция государственного устройства. Историки долгое время отрицали колониальный характер этой политической системы; сегодня они признают, что колониализм — не исключительно европейское явление. Взимая дань с вассальных государств, а также фактически создавая колониальные администрации, Срединное царство, безусловно, осуществляло над ними имперский контроль. И эта концепция мира, одновременно многообразного и централизованного, нашла отражение в универсалистской архитектуре дворцов и садов Юаньминъюань.

Дворцовый комплекс, строительство которого начал в 1707 году император Канси, а продолжили его сын Юньжэн и в конце XVIII века великий император Цяньлун, символизировал остановившееся время. Названия трёх величественных садов, из которых он состоял, красноречиво выражали это стремление к вечности: «Совершенное сияние» (Юаньмин), «Долгая весна» (Чанчунь), «Великолепная весна» (Цичунь). Однако история продолжила свой ход, движимая двумя факторами: внутренним кризисом империи и агрессией европейских колониальных держав. Начались Опиумные войны, результатом которых и стало разрушение Летнего дворца. 

Первая и Вторая опиумные войны

Британцы выращивали опиумный мак в Индии, на равнине Ганга, а также покупали в Бенгалии, и, поскольку он хорошо подходил для торговли на дальние расстояния, они контрабандой переправляли его в Кантон. Он был необходим им, чтобы уравновесить торговый баланс с Китаем, продававшим им всё больше шёлка, фарфора и чая. «Грязь варваров», как называли опиум китайцы, заполонила империю; изобретение трубки с длинным мундштуком для охлаждения дыма, усиливающего эффект наркотика при лежачем положении, способствовала потреблению. Высокопоставленные мандарины донесли императору о пагубном влиянии опиума на китайское общество и экономику, и в 1839 году 20 000 ящиков британских запасов опиума в Кантоне были уничтожены. Лоббисты добились от британского парламента объявления войны для защиты этой незаконной, но очень прибыльной торговли.

Началась Первая опиумная война. «Я не знаю войны более несправедливой по своим причинам, войны, более способной опозорить нашу страну навсегда», — восклицал молодой Уильям Гладстон, видный консерватор и член парламента. В период с августа 1840 по август 1842 года флот из примерно 40 кораблей и 20 000 солдат, отплывших из Индии, сражался со 100 000 китайских солдат.

Британцы захватили Кантон и Шанхай и вынудили китайское правительство подписать Нанкинский договор. Этот договор предусматривал открытие 5 портов для европейской торговли, снижение таможенных пошлин и передачу острова Гонконг, который стал британской колонией, не говоря уже о выплате огромной контрибуции.

Эта «дипломатия канонерок» насильственным путём открыла китайский рынок несмотря на то, что опиум оставался официально запрещённым в Китае.

Четырнадцать лет спустя, в 1856 году, британские войска использовали обвинения в пиратстве в качестве предлога для возобновления боевых действий, поскольку 5 портов стало недостаточно. Война снова не получила поддержки у британской элиты, особенно учитывая, что Британская империя столкнулась с восстанием сипаев в Индии (1857). Но наступила эпоха коллективного империализма: убийство французского миссионера побудило Наполеона III вмешаться, а Россия и Соединённые Штаты предложили присоединиться к коалиции. Первый договор был подписан в 1858 году, но когда англо-французские войска прибыли для его ратификации в июне 1859 года, они были встречены огнём со стороны китайских войск. Именно для того, чтобы отомстить за это оскорбление, лорд Элгин с английской стороны и генерал Кузен-Монтобан с французской решили разграбить имперскую столицу. 

Грабить, разрушать, наказывать

Взятие Летнего дворца, ознаменовавшее конец Второй опиумной войны, разворачивалось в два этапа. В первом этапе участвовали в основном французы: вечером 6 октября войска без боя вошли в покинутый Юаньминъюань, а уже на следующее утро, опьянённые таким богатством, начали мародёрствовать. Переводчик Морис д’Ириссон писал в своём дневнике: «Эта толпа людей всех цветов кожи, всех типов, эта груда представителей всех рас мира, обрушившаяся на эту гору богатств, кричащая "ура!" на всех языках земного шара, спешащая, сталкиваясь друг с другом, спотыкаясь, падая, поднимаясь, ругаясь, проклиная, восклицая, каждый что-то унося с собой». Французские солдаты с жадностью набрасывались на изысканные блюда, расхаживали в богато расшитых одеждах и роскошных мандаринских шляпах, набивали карманы часами, не подозревая, что это были также дипломатические подарки из Европы. Грабёж был избирательным: предпочтение отдавалось шелкам, а бронзовые изделия оставались без внимания. Вместо того чтобы положить этому конец, командиры в конце концов стали организаторами этого грабежа. Франко-британская комиссия выбрала самые ценные предметы для подарков Наполеону III и королеве Виктории.

Второй этап мародёрства был, несомненно, британским и тщательно спланированным. 18 октября был отдан приказ сжечь дворцовый комплекс. 5 000 солдат систематически уничтожали здания из кедра в течение 2 дней. Человек, отдавший этот приказ, был не рядовым военным: это был Джеймс Брюс, 8-й лорд Элгин, сын лорда Элгина, который снял рельефы с Пантеона в Афинах. Он возглавлял британскую миссию в Китае, и его дипломатическая карьера следовала по безупречной колониальной траектории: Джеймс Брюс был губернатором Ямайки и Канады, а после своей китайской авантюры стал губернатором Индии. В тот октябрьский день 1860 года в Пекине он «славно поработал», писал капеллан британских войск.

Какая была у всего этого цель? Явно политическая: после того, что он считал непростительным оскорблением, — нарушения договора и нападения на франко-британскую делегацию — целью было унизить «самого гордого императора в мире», наказать Китай. В тот день китайцам было нанесено беспрецедентное унижение. Мало кто в Европе был по-настоящему возмущён — за исключением коллекционера китайских артефактов Виктора Гюго, противника Наполеона III, сосланного за это на остров Гернси, который воскликнул: «Мы, европейцы, — цивилизованные, и китайцы для нас — варвары. Вот что цивилизация сделала с варварством». 

В поисках Летнего дворца

Означает ли это, что от Летнего дворца сегодня ничего не осталось? Однако он фигурирует на картах Пекина и в туристических путеводителях. Если следовать их указаниям, вы окажетесь на берегу озера Куньмин, к северо-западу от Запретного города, но всё ещё в пределах разросшейся городской агломерации современного Пекина. Там вы увидите великолепные императорские сады, Дворец Благодати и Долголетия и лабиринт, в центре которого, как говорят, император ждал самую строптивую из своих наложниц.

Но этот дворец не является реконструкцией старого Юаньминъюаня. После 1860 года цинский двор переехал в Запретный город. Поражение не означало конец мощи Китая; напротив, оно спровоцировало реакцию, известную как «политика самоусиления», которая с 1860 по 1895 год выразилась в ряде политических реформ и проектов экономической модернизации. Поднебесная перенимала и адаптировала западные технологии, чтобы на равных конкурировать с Европой. Император Тунчжи попытался реконструировать Летний дворец в 1873 году. Не сумев собрать необходимые средства, он вместо этого в 1880-х годах восстановил несколько садов и прилегающих зданий, в частности, для вдовствующей императрицы Цыси. Это и есть «новый» Летний дворец (Ихэюань), который можно посетить в Пекине.

Но вдали от проторенных дорог руины Юаньминъюаня лежат, словно открытая рана в истории. Китайцы приходят туда со смесью благоговения и гнева. В этой стране нет культуры руин: как только здание повреждается или рушится, оно реставрируется или на его месте строится новое. Единственные узнаваемые руины комплекса — это руины зданий, которые свидетельствуют о страсти императора Цяньлуна к «оксидентализму». В период с 1747 по 1759 год он построил на северо-востоке Юаньминъюаня здания, вдохновлённые Версальским и Шёнбруннским дворцами, по планам, предоставленным ему французскими и итальянскими миссионерами.

Разрушение, мародёрство, возмещение ущерба: описать неописуемое

Дворец был намеренно спроектирован так, чтобы его невозможно было описать словами. Юаньминъюань был, как выразился Виктор Гюго, «невыразимым сооружением». Его изображений не существует — за исключением альбома из 40 эстампов, созданных в 1744 году по заказу императора Цяньлуна.

Во французских коллекциях, европейских музеях и библиотеках можно найти не только альбом гравюр 1744 года.

По оценкам ЮНЕСКО, миллион предметов, украденных в Пекине в 1860 году, сейчас хранятся в 47 музеях по всему миру, не говоря уже о бесчисленных частных коллекциях.

Масштабы грабежа, очевидно, поднимают вопрос о реституции сегодня. В 2009 году две бронзовые головы животных из дворцового фонтана всплыли на аукционе среди вещей, принадлежавших Иву Сен-Лорану. Франсуа-Анри Пино, владелец дома Christie’s, любезно вернул их Китаю в 2013 году (правда, его группа компаний, работающая в сфере предметов роскоши, всё больше зависит от китайского рынка).

Разграбление Летнего дворца породило рынок произведений искусства. Китайские купцы сопровождали грабителей, и первые аукционы состоялись прямо на месте, в Жёлтом храме в Пекине. Продажа одежды, доспехов, нефритовых скипетров, печатей мандаринской администрации, подушек для трона и резных ширм способствовала десакрализации, а следовательно, и унижению императорской власти.

Оторванные от своего места, эти предметы власти стали произведениями искусства. Они были бесценны; теперь они получили цену. Первые распродажи предметов китайского стиля в отеле Друо состоялись в период с 1861 по 1863 год. Полковник Дюпен, искатель приключений, путешествовавший по Африке и Азии, продал там свои сокровища, чтобы расплатиться со своими карточными долгами. Именно он продал альбом гравюр 1744 года, который долгое время не мог найти покупателя в Друо, пока Императорская библиотека не приобрела его за 10 000 франков. В замке Фонтенбло императрица Евгения в 1863 году основала Китайский музей, где хранится более 300 предметов, похищенных в 1860 году. 

ПРЕДВКУШЕНИЕ СВОБОДЫ: БОЛЬШИЕ НАДЕЖДЫ

ВЕСНА НАРОДОВ, 1848 ГОД 

Забытая революция во Франции

История начинается с банкета, который так и не состоялся. Февраль 1848 года, Париж, период правления Луи-Филиппа. Ему 75 лет, и республиканские карикатуристы изображают его в виде тухлой груши. Они надеются, что его не нужно будет свергать; достаточно будет лишь дождаться, когда его власти падёт сама. Это Июльская монархия, образованная по итогам революции 27, 28 и 29 июля 1830 года, «Трёх славных дней».

Это была конституционная монархия, вдохновлённая английской моделью и основанная на имущественном цензе — право голоса имели те, кто платил определённый налог. Однако первые признаки урбанизации и индустриализации пошатнули этот режим ​​знати, породив недовольство народа. Ещё в конце января 1848 года Алексис де Токвиль предупредил палату депутатов: «Собственники не должны питать иллюзий относительно прочности своего положения и не должны думать, что право собственности является непреодолимым порогом только потому, что он ранее не был преодолён, ибо наше время не похоже ни на какое другое». Социалистические идеи распространились среди рабочих, что вызвало ужесточение режима.

Стремление к участию и представительству нашло выражение в оригинальной форме общения и политической мобилизации, которая позволяла обходить запрет на публичные собрания: проведении банкетов. Эти пиршества с вином и пламенными речами собирали по несколько тысяч человек в разных городах, возрождая революционные традиции. Беспрецедентная по своим масштабам волна реформистских банкетов должна была достичь кульминации в парижском банкете. Но этот банкет был запрещён правительством Франсуа Гизо. 22 февраля толпа, в которой было много студентов, собралась на площади Согласия, где должен был состояться банкет. На место была направлена ​​Национальная гвардия, но она присоединилась к толпе. Это оказалось решающим фактором; правительство Гизо уступило.

Победа реформистского лагеря вызвала огромную радость в Париже, и 23 февраля люди прошли маршем по бульвару Капуцинов к Министерству финансов, чтобы зажечь фонари. Там, по неизвестной причине — провокация или случайность? — раздался выстрел, за которым последовали другие. Вскоре десятки тел лежали на мостовой. Толпа схватила тела, погрузила их на телеги, и началась «демонстрация трупов». Вечером в среду, 23-го числа, в восточной части Парижа были возведены баррикады. Войска атаковали, столкновения были кровавыми, но повстанцы одержали верх, прежде всего на площади Шато-д’О (ныне площадь Республики). Утром в четверг, 24-го числа, король отрёкся от престола; в 13:00 был взят штурмом Тюильрийский дворец, некоторые символы власти были разбиты. Вечером 24 февраля в ратуше была провозглашена Республика.

Но какая именно Республика? Умеренная и рассудительная республика буржуазии или демократическая и социальная республика рабочих? И что обо всём этом думали крестьяне, учитывая что Франция по-прежнему в значительной степени была крестьянской страной? Члены временного правительства не знали, как именно провозгласить Республику. Луи Блан и Альбер склонялись к формулировке: «воля народа провозглашает Республику», в то время как Ламартин отстаивал другую позицию: «Временное правительство провозглашает Республику».

Уже 14 марта правительство обратилось к художникам с призывом выразить эту новую (или возрождённую) республику. На конкурс было подано 700 работ, в том числе работа карикатуриста Оноре Домье, вдохновлённая кормилицами итальянского Возрождения. Его рисунок выражал идеал сильной, плодородной, безмятежной и славной республики, патриотичной и революционной, занимающейся образованием народа (юный читатель почтенно сидит у её ног). Домье занял 11-е место. Предпочтение было отдано более сдержанному образу авторства Жюля-Клода Зиглера. Фригийкий колпак был заменён венком из листьев, сноп пшеницы завершал идиллическую сцену, а тема народной власти была представлена в аллегорической форме очень добродушным львом. 

Весна народов — но каких?

«Как тебя зовут, революция 1848 года?» — спрашивал Пьер-Жозеф Прудон, теоретик либертарианского социализма и автор книги «Что такое собственность?»; и отвечал: «Меня зовут право на труд». И действительно, одним из первых решений Второй республики было провозглашение 25 февраля права на труд. Чтобы понять эту ключевую для духа 1848 года концепцию, мы должны обратиться к экономическому и социальному контексту. Неурожай 1845 года привёл к росту цен на продовольствие, который затронул не только Францию, но и остальную Европу. Это привело к снижению спроса и росту задолженности среди рабочего класса, а также к безработице. По мнению таких мыслителей, как Шарль Фурье и Флора Тристан, обязанностью государства было гарантировать каждому минимальную заработную плату и достойные условия труда. Указом от 27 февраля были созданы национальные мастерские, и обязанностью мэров стало обеспечивать работой безработных.

В представлении Луи Блана эти национальные мастерские должны были быть организованы как производственные кооперативы. Ведь идея объединения лежит в основе проекта демократической и социальной республики: она в равной степени относится как к политическому устройству, так и к экономической и социальной организации. Именно поэтому революция 1848 года была названа «братской». Логика такова: свобода всегда рискует выродиться в борьбу всех против всех. «Чтобы она существовала, — писал Луи Блан, — она должна быть основана на равенстве, а чтобы равенство сохранялось, оно должно быть освящено чувством братства». Эта братская республика выражается в символах (Деревья Свободы), представлениях и способах обращения друг к другу («Приветствия и братство»), которые образуют эмоциональный цемент республиканского здания. Помимо требования расширения избирательных прав (реализованного первым экспериментом по всеобщему избирательному праву для мужчин 23 апреля 1848 года), это движение выражало стремление к участию в политической жизни и праву высказывать своё мнение. Для «передовых республиканцев» одного лишь голосования было недостаточно для обеспечения представительности власти, которое должно было основываться на проекте политической эмансипации посредством коллективного образования, ассоциаций и клубов, а также обмена идеями и опытом.

Это стремление нашло отражение в распространении газет — с февраля по июнь 1848 года во Франции было основано 300 изданий, не считая плакатов и листовок. И, опять же, это явление носило европейский характер: в немецкоязычном мире насчитывалось 1 700 изданий, а клубы объединяли 1,5 миллиона немцев. Именно возрождение революционной социальной активности клубов характеризует дух 1848 года. Там формировалось активное гражданство, причём не исключительно мужское. Существовали и женские клубы, потому что женщины тоже требовали признания своих прав. В этих клубах были писательницы и журналистки, такие как Эжени Нибуайе, основавшая в марте 1848 года газету «La Voix des femmes» («Голос женщин»), а также швеи и прачки, такие как Жанна Деруэн, которая баллотировалась на выборные должности, заявляя, что «борьба народа и борьба женщин тесно связаны».

Но что это за народ — или, точнее: кого включает народ? Если мы определяем народ по его готовности участвовать в общественных делах, то вопрос о его границах встаёт для всей Европы. Обобщая, можно сказать, что дух 1848 года, то есть стремление к братской республике, был продиктован либеральным движением, но это слово означает не одно и то же для предпринимателя, отстаивающего свободную торговлю, священника, защищающего свободу вероисповедания, юриста или врача, отстаивающих свои либеральные взгляды, женщины, требующей признания своих прав, рабочего, желающего иметь трудовые права, и раба, который в колонии мечтает о свободе.

Мечта о республике для всех

Вопрос рабства стал испытанием для революции 1848 года. Хотя Первая республика освободила чернокожих ещё в 1794 году, Бонапарт вернул их в рабство в 1802. С 1834 года многие противники Луи-Филиппа вели кампанию во французском обществе за освобождение рабов. Один из них, Виктор Шёльшер, стал заместителем государственного секретаря по делам колоний в 1848 году и 27 апреля издал указ об отмене рабства. Для обеспечения исполнения указа были направлены уполномоченные. Рабы не стали ждать их, и подняли восстание. Они провозгласили свою свободу 23 мая на Мартинике, 27 мая на Гваделупе, 10 августа во Французской Гвиане, 23 августа в Сенегале и 20 декабря на Реюньоне.

Исполнение указа от 27 апреля 1848 года было сопряжено с практическими сложностями — бывшие рабы обязаны были иметь внутренние паспорта — и порой приводило к парадоксальным результатам: отмена рабства на Антильских островах привела к расширению работорговли в Африке, которая, хотя и стала незаконной, достигла своего пика во второй половине XIX века. Тем не менее, 250 000 рабов были освобождены и получили возможность участвовать во всеобщем голосовании. Также были созданы клубы.

Мулат-предприниматель Бартелеми Дюран Валантен, мэр Сен-Луи (Сенегал), стал первым цветным человеком, получившим место во французском парламенте.

Было ли это торжеством «Всеобщей, Демократической и Социальной Республики»? Гравюра, носящая это название, приписывается Фредерику Соррье. Она основана на картине Мари-Сесиль Гольдсмид, урождённой Рейналь. Республика, облачённая в красное и стоящая на колеснице, освещает мир своим факелом и приближается к памятнику, посвящённому павшим в предыдущих революциях. Рядом рабочий и раб, разрывающие свои цепи. Перед ней аллегории четырёх континентов: ведь эта революция несёт в себе мечту о европейском универсализме.

Ламартин восхвалял Вселенскую Республику: «Франция — это не только родина, она — воин демократического принципа будущего». Франция, и не только Париж: хотя ударная волна не распространилась на всю страну (Север и Запад обошлись без последствий, а некоторые города, такие как Марсель, остались верны своим традициям), она была сильной и достигла небольших городов и деревень. Таким образом, не всё началось в Париже и не всё закончилось там: уже в январе 1848 года в Палермо поднялось восстание, и историки теперь считают Зондербундскую войну в Швейцарии годом ранее прелюдией к Весне народов.

Тем не менее, парижский эпицентр, поскольку он исторически является столицей революций, находился под пристальным вниманием всей Европы. С 1830-х годов Париж был убежищем для многочисленных политических изгнанников и, следовательно, центром либеральной оппозиции и революционных идей. Среди тех, кто там оказался, были немецкий писатель Генрих Гейне, польский поэт Адам Мицкевич и итальянский мыслитель Джузеппе Мадзини, основатель движения «Молодая Европа», который 7 апреля отправился в Милан для участия в итальянском восстании против австрийского правительства. Именно с Вены началась волна восстаний, и именно оттуда революция охватила всю Европу.

13 марта 1848 года толпа собралась у здания Ландхауса, где проходило заседание нижней палаты австрийского парламента. Состоявшая из рабочих и студентов, она была взволнована речью венгерского депутата Лайоша Кошута, который призвал к созданию венгерского правительства, независимого от Австрии. Речь шла о распаде не только Австрийской империи, но и «венского порядка», олицетворяемого Меттернихом, европейским диктатором. Характеризующийся возвращением к абсолютизму, религии, старым династиям и донаполеоновским границам, этот венский порядок подавлял революционные и либеральные порывы: в Греции в 1829 году, в Польше в 1830 году и в Бельгии в 1831 году. В Вене он уже 13 марта проявился в форме репрессий: войска открыли огонь по толпе, убив 5 человек. Но давление было слишком сильным, и правительство капитулировало; оно вывело армию из города и санкционировало формирование гражданской гвардии и академического легиона. Два дня спустя, 15 марта, эти два учреждения объединили 30 000 вооружённых граждан, ставших революционным символом власти нового типа.

Ударная волна, зародившаяся в Вене, достигла Венеции 17 марта, Милана и Берлина — 18-го, затем Лейпцига; Гольштейна — 23-го, Пармы и Модены — 24-го, Будапешта — 27-го, а Франкфурта — 31-го. В апреле она добралась до Мюнхена, Праги и Загреба, а в мае 1848 года распространилась на Карловцы и Блаж. Турин, Флоренция и Рим ранее поднялись на борьбу, последовав примеру Парижа. Так в период с февраля по май 1848 года революция охватила всю Европу. Однако эти европейские восстания не были однонаправленными. На севере и юге выступали за объединение народов — в частности, немецкого и итальянского. Австрийская империя, напротив, оказалась перед угрозой распада из-за требований независимости, исходивших от провинций с самобытными языками и культурами. Венгры, чехи, хорваты и словенцы требовали автономии, хотя и не могли прийти к согласию относительно географических границ своих будущих национальных образований. За риторикой универсализма «Весны народов» скрывалось пробуждение европейского национализма; это явление кажется парадоксальным сегодня, но в XIX веке понятие нации рассматривалось как ступень на пути ко всеобщему единству. Именно поэтому 1848 год стал, пожалуй, не столько революцией в Европе, сколько европейской революцией. 

Баррикада: революционный объект и фотографическое событие

Во время Пражского восстания 12 июня 1848 года участники называли французским словом «barricade» импровизированное временное укрепление, призванное перегородить дорогу и обеспечить ведение уличных боёв. У этого слова долгая история: считается, что оно происходит от «barriques» (бочек), которые нагромождали вместе с брусчаткой, мебелью и подручным городским мусором, чтобы задержать продвижение войск и получить возможность атаковать, бросая предметы из окон или из-за самого заграждения. Однако, если слово это старо, то и само явление имеет столь же давнюю историю: Париж помнит «День баррикад» 12 мая 1588 года — событие, которое отнюдь не было спонтанной народной импровизацией, а стало результатом политической мобилизации, за которой стояла Католическая лига. И, конечно, жива память о Французской революции.

1848 год стал периодом расцвета баррикад: в Вене их было возведено 200, в Париже — 1 500, а в Милане — 2 000. Баррикада превратилась в революционный символ par excellence; само их возведение служило призывом к восстанию, причём символическое значение этого сигнала начинало перевешивать его военную эффективность.

Ведь войска, прибывавшие для восстановления порядка, находили способы борьбы с ними: уничтожали артиллерийским огнём или обходили, разрушая соседние дома. Тем не менее, баррикада служила средством организации городского пространства, поляризуя конфликт: человек оказывался либо по одну, либо по другую сторону баррикад. Словом, баррикада была механизмом, порождающим «народ» как политическую силу.

Это особенно верно в отношении событий июня 1848 года, образовавших непреодолимую пропасть между правительством Второй республики и стремлением к созданию демократической и социальной республики. Искрой стало объявленное 22 июня решение о закрытии национальных мастерских. В рабочих кварталах Парижа мгновенно были воздвигнуты баррикады. Однако в глазах нового режима вооружённое восстание граждан было незаконным. Баррикада проводила черту между простым протестом и полномасштабным восстанием; по разные стороны от неё отстаивались два разных представления о том, что значит быть республиканцем. Дело закончилось кровавой бойней: на улицах Парижа погибло, возможно, до 4 000 человек, и революция закончилась.

Представить себе эти события позволяет уникальный документ: три дагеротипа, запечатлевшие — согласно их названию — «баррикаду на улице Сен-Мор-Попенкур до и после штурма войсками генерала Ламорисьера в понедельник, 26 июня 1848 года». Этот фотографический процесс, изобретённый Нисефором Ньепсом и Луи Дагером в 1839 году, позволял получать изображение без использования негатива путём прямого воздействия света на полированную серебряную пластину. Физик и астроном Франсуа Араго, занявший пост военного министра во временном правительстве Второй республики, активно продвигал это французское изобретение. Имя фотографа известно: Шарль Франсуа Тибо. Будучи торговцем и изобретателем, преданным идеям прогресса, он и сам участвовал в движении 1848 года, состоя в «Братском клубе предместья Сен-Дени».

Установлено, что снимок был сделан с чердака дома № 92 по улице Фобур-дю-Тампль (снесённого годом позже). Расшифровав надписи на месте съёмки (на белой стене справа можно прочесть: «Сдаются большие и малые мастерские. № 95») и сопоставив их с данными земельного кадастра, историк Оливье Иль смог восстановить историю застройки этой рабочей, мятежной улицы и пролить свет на географию баррикад, скрывавшихся в хитросплетении жилых построек густонаселённого города. Ему даже удалось установить личность женщины в белом чепце, выглядывающей из окна — несомненно, удивлённой видом странного аппарата: ею оказалась молодая швея по имени Полин Помпон.

На следующий день, в понедельник 26 июня — снова рано утром, — инженер Тибо сфотографировал ту же улицу с той же точки. Баррикады уже не было. В промежутке между двумя снимками произошёл штурм под командованием генерала Ламорисьера — человека, прекрасно знавшего тактику подавления восстаний благодаря опыту командования зуавами в Алжире. Бои были кровопролитными: известно о гибели 200 солдат и неустановленного числа мятежников. Эти дагеротипы представляют собой значимое событие в истории фотографии также и потому, что они послужили основой для одного из первых экспериментов в области фотожурналистики: 8 июля вышел сдвоенный номер газеты «L’Illustration», целиком посвящённый событиям июня 1848 года. Репортаж, в котором превозносилась эффективность силового подавления, перевернул политический смысл снимков Шарля-Франсуа Тибо: инженер-республиканец, приверженец как технического, так и социального прогресса, стремился прежде всего продемонстрировать политическую меланхолию, сопутствовавшую почти неизбежному поражению.

Тем временем в мире

Османское правительство направило войска к австрийской границе, чтобы предотвратить распространение революционных настроений на Балканы — регион, охваченный в то время крестьянскими восстаниями (в Болгарии, Румынии и Боснии). Что касается Великобритании, то хотя саму Англию потрясения обошли стороной, её колонии они не миновали. Банкеты, вдохновлённые французским примером, устраивались в таких отдалённых друг от друга местах, как Цейлон и Австралия. Здесь уместнее говорить об адаптации идей, нежели о прямом влиянии: так, в Колумбии нашлись подражатели «национальным мастерским» Луи Блана, а в Сантьяго было основано «Общество равенства». Ожесточённые споры о рабстве и правах женщин велись как в Нью-Йорке, так и на Кубе. Что касается французских эмигрантов, бежавших от репрессий в июне 1848 года (и избежавших политического заключения в Алжире), то некоторые из них попытали счастья в качестве золотоискателей в Калифорнии. Впрочем, не каждое восстание в мире было напрямую связано с «Весной народов»: в Китае людей подстрекало «Общество поклонения Богу», а в Африке из Томбукту распространялся джихад. Мир 1848 года был взаимосвязанным, но ещё не глобализованным. 

«Сорок-восьмидесятники», или как выполнить невыполненное обещание?

«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» — кому не знаком этот призыв из «Манифеста Коммунистической партии» Карла Маркса, опубликованного в феврале 1848 года? Немецкому философу на тот момент было 30 лет. Осенью 1843 года он перебрался из Кёльна в Париж — где познакомился с таким же изгнанником Фридрихом Энгельсом, — а затем в Брюссель. Однако, узнав о февральских событиях, Маркс вернулся во Францию, а в марте 1848 года последовал за революционной волной в Германию. Там он критически отзывался о социализме, который называл «утопическим», противопоставляя его «научному социализму», который стремился утвердить сам. С его точки зрения, крах этого утопического социализма был неизбежен. И действительно, начиная с июня 1848 года, репрессии приобрели транснациональный характер. Австрия, Пруссия и Россия — к которым вскоре присоединилась Франция, избравшая в декабре 1848 года президентом республики принца Луи-Наполеона Бонапарта (будущего Наполеона III), — объединились для подавления восстаний в Венгрии, Италии и Польше; последней пришлось хуже всех: её восстание было подавлено, а территория разделена.

Каковы итоги «Весны народов»? Повсюду восторжествовал венский порядок; либеральное движение было разгромлено, идеал братства — попран, а замысел демократической и социальной республики — заброшен. Европейская революция дала толчок подъёму национальных движений. Именно поэтому 1848 год долгое время с трудом отвоёвывал себе достойное место в «веке революций». Накануне 1871 года, когда Парижская коммуна готовилась выполнить обещания, которые не удалось выполнить революциям, люди насмехались над «бородочами 48-го года» — так прозвали тех, кого Морис Агюлон именовал «седовласыми ветеранами» Второй республики. А ведь в 1848 году эти «сорок-восьмидесятники» были молодыми людьми, а бороды носили, чтобы выглядеть как анархисты — в то время как самые старые из их предшественников, ходившие гладко выбритыми, вполне могли быть ветеранами 1793 года.

Всем известна знаменитая фраза Маркса из труда «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта»: «История повторяется дважды: первый раз как трагедия, второй — как фарс». Он писал о «племяннике, заменившем дядю» (Наполеон III вместо Наполеона I), но также о Луи Блане, занявшем место Робеспьера. Разделяем ли мы иронию Токвиля («бывали революционеры и злее тех, что действовали в 1848 году, но, по моему мнению, не бывало более глупых») или суровость Маркса — революции 1848 года часто сводятся к лирическим иллюзиям или романтическому бессилию, то есть к их поражению. Революционеры 1848 года не выдерживают сравнения ни с прошлым (на фоне которого они выглядят лишь бледными подражателями, пытающимися повторить Великую революцию), ни с будущим (они — сентиментальные и бездеятельные мелкие буржуа, неспособные довести дело до победного конца). И всё же революционное воображение по-прежнему черпает вдохновение из их действий. Хотя баррикады надолго исчезли из центров городов после 1871 года, они вновь выросли в годы освобождения Парижа и, конечно же, в мае 1968 года. Что касается «весны», то она также может быть «арабской» (2011 год) или «кленовой» (год спустя в Квебеке); однако для комментаторов этот термин неизменно означает пору надежд и политической незрелости.

Прежде всего, дух 1848 года открыл пространство возможностей — а вместе с ним и «способность к действию» народа, которого не было, но который пребывал в становлении. 

ЭПОХА КОНЕЧНОГО МИРА НАЧАЛАСЬ

1911 ГОД, ПОКОРЕНИЕ ЮЖНОГО ПОЛЮСА 

Южный полюс, Северный полюс: мир конечен

Лето 1911 года в Европе запомнилось своей изнуряющей жарой. В Париже в августе температура воздуха 2 недели подряд превышала 30°C — условия, считавшиеся в то время экстремальными. По оценкам врачей, тем летом во Франции из-за жары умерло 40 000 людей, в том числе 29 000 детей. Это вызвало широкую общественную дискуссию, в которой основное внимание уделялось не столько изменению климата, сколько ошибкам правительства. Тем временем на другом конце света норвежец Руаль Амундсен и его команда зимовали в Китовой бухте у побережья Антарктиды. Стояла антарктическая зима; путешественники готовились к походу на Южный полюс, где им предстояло столкнуться с 30-градусными морозами.

Амундсен, родившийся в 1872 году в семье морского капитана, решил стать полярным исследователем в 18-летнем возрасте, вдохновившись рассказами о подвигах норвежцев, покорявших эти места до него, — прежде всего Фритьофа Нансена, вернувшегося из Гренландии после пересечения ледникового щита на лыжах в 1889 году. В 1905 году Амундсен стал первым мореплавателем, прошедшим Северо-Западным проходом, соединяющим Атлантический и Тихий океаны через Канадский Арктический архипелаг. Летом 1911 года Амундсен находился на борту своего судна «Фрам» вместе с 19 членами экипажа, среди которых были Олав Бьолан — плотник и чемпион по лыжным гонкам — и Сверре Хассель, эксперт по работе с ездовыми собакми. Он ранее приобрёл 100 гренландских ездовых собак, которые могли служить не только тягловой силой, но и источником пищи — как для людей, так и для других собак.

История начинается в доме в Осло, где Амундсен планировал свою экспедицию, увлечённо изучая рассказы своих предшественников. Этот дом стоял у самого фьорда, вид на который открывался из окон его библиотеки, — именно отсюда он впоследствии отправился в плавание. Ему пришлось заложить этот дом, чтобы собрать средства на экспедицию, которая уже получила поддержку со стороны Норвежского географического общества. Король Хокон VII объявил о сборе средств и лично внёс 20 000 крон, а парламент одобрил выделение субсидии в размере 75 000 крон. Норвегия была тогда молодым государством, получившим независимость от Швеции в 1905 году по результатам референдума. Это была современная страна — где женщины уже получили право голоса, а в 1909 году было введено медицинское страхование, — поставившая перед собой цель: водрузить свой флаг на Северном полюсе.

Что же тогда делал Амундсен на борту «Фрама» летом 1911 года в Китовой бухте у побережья Антарктиды? Он оказался максимально далёк от своей цели. Позднее, уже после завершения экспедиции, он написал: «Никогда ещё человек не достигал цели, столь диаметрально противоположной его намерениям. Район Северного полюса — чёрт возьми — манил меня с самого детства, и всё же я здесь, на Южном полюсе. Разве может быть что-то более безумное?». Амундсен, как и планировалось, покинул Норвегию в августе 1910 года, но после остановки на Мадейре тайно взял курс на юг, к морю Росса в Антарктиде. Он никому не сообщил о своём внезапном решении: ни научному сообществу, ни королю, ни спонсорам. Итогом этого решения стал парадокс: 14 декабря 1911 года флаг одной из самых северных стран мира был первым водружён на Южном полюсе. 

На борту судна «Фрам»

Посетив сегодня Осло, можно побывать в музее «Фрам», посвящённом великим норвежским полярным экспедициям. Здесь можно увидеть знаменитое судно, на котором в 1910 году отправился в плавание Амундсен. «Фрам» (что в переводе с норвежского означает «Вперёд») — это трёхмачтовая шхуна; её массивный округлый корпус был спроектирован так, чтобы выдерживать давление льда. История этого корабля наглядно показывает, насколько тесно переплетено покорение Северного и Южного полюсов — особенно в Норвегии, хотя и не только там. Море Росса, которого Амундсен достиг в 1911 году, названо в честь британского мореплавателя и естествоиспытателя Джеймса Кларка Росса. Как и Амундсен, Росс исследовал и Арктику, и Антарктику: он определил местоположение Северного магнитного полюса (достигнув его в 1831 году), а 10 лет спустя, на другом конце земного шара, открыл глубокий залив, остров и шельфовый ледник, названные впоследствии его именем, а также обнаружил магнитный полюс и достиг 78-й параллели южной широты.

Судно, на борт которого Амундсен взошёл в 1911 году — и на котором впоследствии отправился к Южному полюсу, — было построено за 20 лет до этого для покорения Северного полюса. Человеком, предоставившим ему этот корабль, был один из его прославленных предшественников — Фритьоф Нансен. Будучи выдающимся лыжником и конькобежцем, Нансен также являлся известным учёным, зоологом и океанографом. Летом 1893 года он вышел из Христиании с командой из 12 человек, взяв курс на Новосибирские острова; он рассчитывал, что «Фрам», оказавшись в ледяном плену, дрейфом дойдёт до самого Северного полюса. Перезимовав дважды во льдах, Нансен и ещё один член экипажа, Ялмар Юхансен, — недовольные медленным ходом дрейфа, — попытались добраться до полюса на собачьих упряжках и лыжах, однако смогли достичь лишь 86-й параллели северной широты. Впоследствии Нансен и Юхансен воссоединились с «Фрамом» в Тромсё, а вся команда была торжественно встречена в Осло как герои. Именно этот метод 8 лет спустя применил и Амундсен.

Хотя участники экспедиции Нансена и не достигли Северного полюса, они подтвердили океаническую природу арктических регионов и окончательно доказали, что добраться до полюса на пароходе невозможно. Это положило конец теории «открытого Полярного моря», которую в 1860-х годах отстаивал немецкий географ Август Петерман. 

Белые пятна на карте: континент, будоражащий воображение

Антарктида — последний из континентов. Последний, получивший название; последний, нанесённый на карты; и последний, который был исследован. На картах мира Антарктида кажется небольшой потому что из-за принятой системы картографических проекций мы видим её в ином масштабе по сравнению с другими частями земного шара. Занимая одну десятую часть всей суши, этот ледяной континент к началу XX века оставался единственным, не контролируемым ни одной империей. Его название — это противопоставление Арктике (от греческого arctos — «медведь», поскольку Полярная звезда относится к созвездию Малой Медведицы). Эта территория, которая на старинных картах обозначалась как Terra australis incognita, долгое время представлялась утопическим континентом, населённым, по словам Птолемея, «счастливыми людьми, не знающими труда». В 1773 году, во время своего второго кругосветного плавания, капитан Кук, возвращаясь с Таити, прошёл вдоль полярного круга и обнаружил огромное скопление китообразных (это вскоре привлекло китобоев и охотников на тюленей).

История покорения полюсов — это заключительная глава долгой эпопеи; это история, которую Запад придумал для самого себя, чтобы оправдать стремление к исследованию мира из любопытства и заполнению «белых пятен на карте».

Эту историю вполне можно рассматривать как продолжение эпохи Великих географических открытий. На рубеже XVIII и XIX веков кругосветные плавания Кука, Бугенвиля и Лаперуза подвели черту под движением, начавшимся ещё в конце XV столетия, — движением, которое именно в XIX веке получило название «эпоха Великих географических открытий».

К тому времени очертания материков и крупнейших островов земного шара были уже известны. Именно в этот период родилось выражение «белые пятна на карте» — термин, подразумевающий как географическую неизвестность, так и стремление её устранить, ведь пустые места должны быть заполнены. Область географической неизвестности постепенно сместилась вглубь континентов — Африки, Южной Америки и Азии. Открытия в этих регионах по-прежнему привлекали всеобщее внимание в 1911 году: 24 июля того года американец Хайрам Бингем открыл миру город Мачу-Пикчу в Перу. Во второй половине XIX века стремление проникнуть в эти «белые пятна» легло в основу сюжетов бесчисленных повестей и романов. В 1866 году Жюль Верн написал один из величайших романов об Арктике — «Путешествие и приключения капитана Гаттераса» (произведение, основанное на географическом мифе об открытом Полярном море), тогда как Эдгар Аллан По ещё в 1838 году опубликовал великий роман об Антарктике — «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима». Эта книга была переведена на французский язык Бодлером в 1858 году, а позднее Жюль Верн написал её продолжение — «Ледяной сфинкс» (1897).

Гонка, антарктический стадион и пресса

В 1895 году в Лондоне VI Международный географический конгресс принял следующую декларацию: «Исследование антарктических регионов — важнейшая географическая задача, которую необходимо решить до конца столетия». Для Великобритании поиск Северо-Западного прохода долгое время имел стратегическое значение. Ещё с XVI века англичане стремились найти морской путь в Индию, который не контролировался бы ни испанцами, ни голландцами. Эти поиски, прекратившиеся в XVIII веке, возобновились после Наполеоновских войн — хотя бы ради того, чтобы обеспечить работой Королевский военно-морской флот, рисковавший утратить былую мощь из-за исчезновения главного противника в лице Франции. Однако, когда в 1850 году Роберт МакКлур ценой огромных усилий достиг Северо-Западного прохода, он убедился в его практической бесполезности, поскольку большая часть пути была скована льдами. Впрочем, это не имело значения: целью была прежде всего слава, а не обретение нового маршрута. Полярные экспедиции не сулили немедленной выгоды — лишь примножение знаний и символическую демонстрацию способности охватить весь земной шар.

Таким образом, покорение полюсов стало последним оплотом той «культуры исследований», которая некогда будоражила воображение европейцев — и прежде всего жителей огромной Британской империи. Это было завоевание, не предполагавшее ни господства над другими народами, ни их истребления. Это придавало экспедиции к Южному полюсу особую «чистоту». Тем не менее, международное соперничество сохранялось. В нём участвовали не только англичане, американцы и норвежцы, но и японский исследователь Сирасэ Нобу, изучавший побережье Западной Антарктиды в 1910–1912 годах, а также француз Жан-Батист Шарко — бывший регбист и олимпийский чемпион по парусному спорту, — возглавивший научную экспедицию в Антарктиду в 1905 году.

На рубеже XIX и XX веков дух соперничества, подпитывавший мечты о географических открытиях, принял форму спортивного состязания.

Это была эпоха возрождения Олимпийских игр: они прошли сначала в Афинах (1896), затем в Париже (1900). А в 1912 году игры прошли в Швеции — как раз на волне роста популярности лыжного спорта и альпинизма. Подъём спорта шёл рука об руку с подъёмом национализма. И хотя олимпийские кольца, дизайн которых разработал Пьер де Кубертен, символизировали 5 континентов, их цвета повторяли цвета флагов всех стран мира. Таким образом, покорение шестого континента можно было рассматривать как своего рода спортивное соревнование.

Это была эпоха зрелищного спорта (о чём свидетельствовало повсеместное строительство стадионов и велотреков) и эпоха увлечения велогонками. Начиная с 1870-х годов многие газеты стали организовывать собственные соревнования (самым известным из которых стала велогонка «Тур де Франс», учреждённая в 1903 году изданием «L’Auto»). Газеты предлагали читателям — в формате публикаций с продолжением — разрозненные фрагменты истории гонки, которую ни один зритель не мог увидеть целиком, от старта до финиша. Вскоре по этому же образцу стали подаваться и хроники полярных экспедиций — грандиозного зрелища, разворачивавшегося на бескрайних аренах Арктики и Антарктики.

Так было, например, с экспедицией под руководством Отто Норденшёльда — племянника Адольфа Эрика Норденшёльда, первооткрывателя Северо-Восточного морского пути. Следуя по стопам своего дяди, он возглавил экспедицию на судне «Антарктик» (1901 — 1904). Это предприятие обернулось тяжелейшим испытанием (корабль потерпел крушение), но в то же время стало триумфом с точки зрения науки. Экспедиция вызвала огромный интерес. В январе 1904 года в испанском порту Виго Норденшёльда и его спутников встретила толпа журналистов. Один из репортёров, Гастон Леру — сотрудник газеты «Le Matin» и создатель знаменитого сыщика Рультабия, — решил отправиться на Мадейру, где судно Норденшёльда должно было сделать остановку. Он поднялся на борт вместе с участниками экспедиции, что позволило ему взять у них интервью задолго до того, как это смогли сделать его коллеги. Его захватывающий репортаж публиковался на первой странице «Le Matin» в течение 3 недель. Историки журналистики считают, что этот шаг Леру положил начало практике эксклюзивных сенсационных материалов («скупов») во французской журналистике.

В начале XX века стремление к географическим открытиям шло рука об руку с журналистской погоней за сенсациями. Лучшим тому подтверждением служит первая страница газеты «Le Petit Journal», на которой была изображена «дуэль на вершине» — или, точнее, на Северном полюсе — между двумя исследователями, каждый из которых утверждал, что первым достиг магнитного полюса (условной точки, где угол магнитного наклонения составляет 90°). 6 апреля 1909 года инженер ВМС США Роберт Пири заявил, что водрузил американский флаг во льдах Северного полюса. Вернувшись, он узнал, что некий Фредерик Кук — бывший судовой врач — утверждает, будто достиг полюса раньше него. В прессе разгорелся ожесточённый спор, который попытались разрешить голосованием в Конгрессе: 135 голосами против 34 американские законодатели признали победителем Пири.

Возвращение искателя приключений, покорителя бесполезное

В условиях, когда национальное соперничество и спортивные соревнования активно освещались в СМИ, победителем становился тот, кому удавалось убедить окружающих в своей победе. Руаль Амундсен позаботился об этом ещё на этапе подготовки. Хотя он не счёл нужным брать с собой профессиональных операторов, в 1910 году он отправился в путь, имея при себе оборудование как для фото-, так и для киносъёмки. Фотографии должны были не только служить доказательством его достижения, но и способствовать росту его славы. Впрочем, несмотря на то, что ранние методы фотомеханического воспроизведения позволяли публиковать снимки в газетах, в иллюстрированной прессе по-прежнему преимущественно использовались рисунки.

Поэтому Амундсен полагался прежде всего на письменный отчёт. Его книга, написанная на основе экспедиционного дневника, неизменно балансирует на грани научного отчёта и приключенческой литературы.

Амундсен потакал ожиданиям публики, потчуя её рецептами приготовления пингвина под соусом бешамель и рагу из тюленя, но при этом тщательно избегал упоминаний о том, что участникам экспедиции пришлось съесть собственных ездовых собак.

Рассказ Амундсена был призван прежде всего заставить людей забыть о его нелояльности по отношению к спонсорам и покровителям — в частности, к Нансену и королю Хокону VII, — которых он поставил перед фактом внезапной смены планов: отправившись к Северному полюсу и узнав, что Пири и Кук спорят за первенство в его достижении, он вместо этого взял курс на Южный. Ведь у Амундсена тоже был соперник — Роберт Фолкон Скотт, офицер Королевского военно-морского флота, с 1901 года готовивший научную экспедицию к Южному полюсу, где он намеревался проводить исследования в области естествознания и геофизики. В 1903 году, во время своей первой антарктической экспедиции (на судне «Дискавери»), Скотт поднялся на ледник Феррара, совершив тем самым первый выход на ледяной щит. Его вторая экспедиция, «Терра Нова», должна была быть скоординирована с экспедицией Амундсена: Южный полюс — для норвежца, Северный — для англичанина; именно поэтому Амундсен и скрывал свои истинные намерения. В январе 1911 года две команды встретились у пролива Мак-Мердо и обсудили свои планы — подобно двум чемпионам, пожимающим друг другу руки перед поединком.

17 января 1912 года участники экспедиции Скотта достигли Южного полюса; вне всякий сомнений, они готовились водрузить там свой флаг. Достигнув цели, у которой они должны были сфотографироваться, они увидели там чужой флаг: Амундсен опередил их на месяц. Он также оставил письмо с просьбой сообщить миру о его достижении, объяснив, что решил задержаться на обратном пути и что британцы, скорее всего, вернутся раньше него. Этому не суждено было сбыться: никто из участников экспедиции «Терра Нова» не вернулся живым. Они погибли один за другим на обратном пути — несомненно, успев не раз пожалеть о роковом решении предпочесть монгольских пони ездовым собакам, — и именно рядом с телом Роберта Фолкона Скотта, скончавшегося 29 марта 1912 года (или вскоре после этой даты), несколько месяцев спустя были найдены дневник и эта фотография.

Там же было найдено и последнее письмо, адресованное британскому народу: «Если бы мы остались в живых, я поведал бы историю о стойкости, выносливости и мужестве моих спутников, которая взволновала бы сердце каждого англичанина». И она действительно взволновала их сердца — столь же сильно, а пожалуй, даже сильнее, чем если бы он вернулся живым. Состоявшаяся 14 февраля 1913 года в лондонском соборе Святого Павла поминальная служба вызвала всплеск патриотизма. На ней присутствовал основатель движения бойскаутов Баден-Пауэлл, а школьников по всей стране призывали прочесть трагическую историю этого английского героя. Репутация Амундсена в результате пострадала: несмотря на его заверения в том, что он с радостью отказался бы от всех почестей ради спасения жизни Скотта, норвежец проиграл битву за моральное превосходство. 

Тем временем в мире

Тогда как полярные исследователи — с их гладко выбритыми лицами и тонкими усами — олицетворяли новый идеал мужественности, скорее атлетический, нежели воинственный, 29 марта 1911 года отмечался первый Международный женский день; примечательно, что в ходе этого события выдвигалось требование предоставить женщинам право голоса — право, которого жительницы Норвегии уже добились. К слову, именно в 1911 году Мария Кюри была удостоена Нобелевской премии по химии.

Месяц спустя, 29 апреля, в Турине открылась Всемирная выставка. Однако мир уже сотрясали тревожные события, предвещавшие беду. 1 июля отправка немецкой канонерской лодки в залив Агадир спровоцировала серьёзный дипломатический конфликт с Францией, а 10 октября началась революция в Китае.

В 1911 году в ходе колониального завоевания Италией Ливии впервые в истории авиация была использована в качестве боевого средства, тогда как в Париже открылся первый Международный конгресс по вопросам регулирования воздушного сообщения. 31 мая того же года в Белфасте с большой помпой был спущен на воду крупнейший в мире океанский лайнер, призванный обеспечить комфортное и безопасное путешествие с одного конца света на другой — «Титаник». 

Сохранение полюсов и будущее мира

Покорение полюсов позволило заполнить последние «белые пятна» на карте; иными словами, оно стало завершающим этапом символической апроприации, в рамках которой люди давали названия частям земной поверхности. Наступила эпоха конечного мира. Оставалось покорить «третий полюс» — высочайшую вершину планеты. Когда в 1923 году британского альпиниста Джорджа Мэллори спросили, почему он хочет покорить Эверест, он дал знаменитый ответ, процитированный газетой «New York Times»: «Потому что он существует». Тем временем воображение человечества уже будоражили новые рубежи: океанские глубины и космическое пространство.

Представления людей о мире претерпели кардинальные изменения. Покорение полюсов совпало по времени с моментом, когда авиация открыла новую эпоху географических открытий. Сам Амундсен также поучаствовал в этих переменах: в 1918 году он получил лицензию пилота, дважды пытался облететь Северный полюс в 1923 году, в 1926 наконец сделал это на дирижабле «Норге», а в 1928 погиб в авиакатастрофе (разбившись на гидросамолёте к северу от Шпицбергена), отправившись спасать экипаж другого дирижабля.

Покорение Южного полюса блестяще иллюстрирует мысль о том, что мир стал конечным. Он превратился в ту «тесную клетку», о которой ещё в 1909 году писал географ Жан Брюнес; благодаря глобализации весь мир стал доступен для globe-trotters (термин, вошедший в обиход в 1890-х годах). Однако для такого способа познания мира требовались финансовые средства. Совсем иным было положение беженцев и всех тех, кого Первая мировая война вынудила отправиться в скитания. Именно для них Фритьоф Нансен при поддержке Лиги Наций разработал паспорт для лиц без гражданства, получивший его имя, — инициативу, за которую в 1922 году он был удостоен Нобелевской премии мира.

Ведь в конечном счёте именно это было главным вопросом: как сохранить мир на земле? В 1912 году филантроп Альбер Кан, движимый глубоким осознанием конечности мира и необходимости защитить его от возможного уничтожения, приступил к созданию «Архивов планеты». В собранных им материалах планета представала уже не как необъятное, малоизученное пространство, а как общее для всех людей достояние, требующее защиты. Первые природные заповедники в Европе появились примерно в то же время, когда снаряжались полярные экспедиции — первый из них в Швеции.

Именно таяние ледяных щитов сегодня пробуждает осознание единства Земли и угрозы её существованию. С научной точки зрения, Антарктида — это «говорящий континент», хранящий память о климате прошлого и предупреждающий об угрозах будущего. Именно здесь впервые были зафиксированы последствия глобального потепления и разрушения озонового слоя. Американская научная станция на Южном полюсе, основанная в 1957 году, названа в честь Амундсена и Скотта, двух полярных «покорителей», ныне наравне занимающих место в памяти человечества. В период с 1959 по 1991 год международные соглашения закрепили за Антарктидой статус «континента науки», недоступного для любых территориальных притязаний со стороны государств.

©Patrick Boucheron

Это сокращённая версия книги. Оригинал можно почитать тут.