Create post

как будто находясь в любви

Михаил Захаров 

Писатель фетишизирует вещи и слова. Слова и вещи становятся музеями. Есть музеи писателей, их персонажей и целые литературные города.

печенье

4, Rue du Docteur Proust, 28120, Illiers-Combray, France.

Элизабет Амио не покидала — сначала Иллье, потом дом, потом комнату, потом постель; она не занимала много места — переходила из одной комнаты в другую, пока в первой проветривали и перетряхивали; разговаривала с собой; сплетничала со служанкой; любила кормить племянника размоченным печеньем. Тетя Элизабет заснула, а потом проснулась Леонией — еще одним звеном в грандиозной романической матрице, в доме, теперь пульсирующим двойными, тройными, как коронарные шунтирования, смыслами, в доме, где водят экскурсии отечественные волонтеры, так что сперва идет вкрадчивое Maison de Taunte Leonie, а потом всякие непонятные слова французские. Иллье превратилось в Комбре. Племянник повзрослел.

Память не телесна — и регенерировать, как лапа звезды, она не умеет. Пруст в буквальном смысле вгрызался в прошлое, ведь печенье «мадлен» возвратило прошлое и зарифмовало антисемитизм, антигерманизм и антикоммунизм. Выдающийся критик буржуазности, Пруст, совершенно аполитичный сам по себе, подспудно вложил столько политики в свой роман, что социально-критическими становятся даже разговоры о погоде — ведь это многое говорит об обществе, когда обсуждать больше нечего.

Пруст написал свою жизнь. Он жил в квартире с задощеченными окнами, воспитывал воздержание, испытывал простыни на касание, страдал из–за воздуха, который все так хорошо глотали — он вызывал у него бронхиальные спазмы. Пруст был аскетом, астматиком, гомосексуалом, французом — немного, одним словом, не от мира сего. И, вероятно, главным романистом XX века. В 1971-м к Иллье в рамках народного поклонения присовокупили Комбре. Пруст изобрел географическую единицу.

Святослав Рихтер как-то сорвал там веточку боярышника (ему садовник разрешил) и поставил в вазочку в комнате тети Леонии/Элизабет — комната напомнила ему о материнской; несмотря на то, что Пруст учит неповторимости собственной жизни, его роман-река — это неизбежно сборник архетипов и отражающих поверхностей, где каждый узнает себя. Пруст, хотел он того или нет, смог интимное переживание обуржуазить, и, по великой иронии, основной интерес для туристов представляет не сам дом с его цветником, кухней, комнатой отдыха и экзотическим садом, а пекарни, коих тут пять, которые пыжатся меланхоличными молодыми людьми со всего света, совершающими пилигримаж, выкладывающими мадленки в инстаграм.

бабочки

Россия, Санкт-Петербург, Большая Морская улица, 47.

В центре Петербурга, красивого русского города, где всё не слава богу (улицы узкие, дома низкие, автомобилисты дикие, пешеходы ленивые, ночи белые), а делать совершенно нечего, кроме как пить, страдать и практиковать суицид, — в центре Петербурга, в здании раннего модерна, где в сталинские времена располагался Комитет по цензуре, провел детство писатель, столь же взаимоисключающий, как и город, его приютивший, а потом исторгнувший за ненадобностью в тридевятые звездополосые края. Там он пригодился как диковинка — клинически гетеросексуальный университетский профессор в гетрах и со скучной залысиной, который высекал костер под всеобщим приятным, сытым буржуазным существованием посредством террористической искры инцеста («Ада»), педофилии («Лолита») и гомоэротики («Бледный пламень»).

Свой последний русскоязычный роман Набоков заключает сценой, где главные герои — поэт, которого лучше всего характеризует сцена, где он оставляет на берегу трусы и идет купаться, а по возвращении трусов не обнаруживает, и противоположность его, дама его сердца, практичная еврейка, направляются домой — он забыл ключи в другом пиджаке, она отдала свои родителям, за которыми тянется клуб окончательного локомотивного дыма; домой, намекает автор, дороги нет.

Пруст был геем, Набоков геев не любил, но Прусту прощал, потому что родное заметно даже в инаковости, и писали они об одном и том же. У Набокова был всего один дом — и в смысле единицы недвижимости, и в другом смысле — тоже. Сейчас в комнатах лакированного красного дерева находится коллекция семейных дагерротипов, 16 бездыханных, но одухотворенных чешуекрылых созданий, 10 единиц личных вещей и первые издания в количестве 23 штук. Набокова не было в России с 1919 го года.

окурки

Çukurcuma Caddesi, Dalgıç Çıkmazı, 2, 34425, Beyoğlu, Istanbul, Turkey.

У Кемаля было несколько важных мыслей о музеях:

1. Музеи созданы не для того, чтобы ходить по ним и смотреть на вещи, а для того, чтобы чувствовать и жить.

2. Коллекция создает душу вещей, которая должна ощущаться в музее.

3. Когда нет коллекции, то это не музей, а выставочный зал.

Фюсун скурила 4,213 сигарет; каждый окурок из этого ненормального, вывернутого числа, где шел нормальный отсчет, но тройку как будто преждевременно выдернули и насильно вставили в конец, Кемаль сохранил и поместил при входе в свое святилище. Не считая окурков, четырёхэтажная коллекция содержит более тысячи экспонатов: сережка, которая затерялась в простынях во время любовных игр, билеты в кино и афиши, фотографии из отеля Хилтон, фарфоровые собачки, которые по очереди несли свою вахту в квартире родителей Фюсун, красное платье, в котором она была особенно прекрасна, рисунки птиц, кружки, ложки, вилки, помнящие прикосновение ее губ, платок с запахом ее кожи и многое, многое другое. Фюсун и Кемаля никогда не существовало — их придумал Орхан Памук — нобелевский лауреат, борец за права армян и очень чувственный человек, полная противоположность Пруста и прямой его последователь.

«Музей невинности» — это две независимые вещи. Первая — душераздирающий 600-страничный кирпич про кулуарные любовные разборки стамбульской богемы, один из важнейших романов нулевых под маской индийской мелодрамы: богатый, готовящийся к свадьбе турок среднего возраста Кемаль по всем законам жанра влюбляется в свою далекую бедную восемнадцатилетнюю родственницу; во время и по завершении десятилетнего романа Кемаль собирает упомянутые объекты, чтобы в конечном итоге основать полноценный музей, посвященный их с Фюсун любви. Постмодерн начинается, когда в дело вступает второй Музей невинности — осязаемое географическое место в центре Стамбула; при этом непонятно, что было создано по мотивам чего. Памук начал собирать коллекцию в 90х, ему помогали семья, друзья и город. Это не музей Памука, но арт-эксперимент для погружения в Стамбул эпохи 70х — начала 00х; музей и книга при этом могут восприниматься отдельно друг от друга: в течение десяти симбиотических лет объекты помогали Памуку писать, а роман помогал ему искать.

Музей невинности — небывалый случай: компетентный нынешней художественной парадигме, постмодернистский (несуществующей женщине), но избавленный от иронии, воплощающий торжество одержимости и сентиментальности. Все в этом музее должно выступать против — то, что это любовь вымышленная, что ее никогда не было и что так никогда не бывает, что чувства фиктивны, а материализм реален, что время не пятится, а «Исцеление любовью» — только название плохого русского сериала, что сколько ты палочкой не тряси — волшебной она не станет; ничто из перечисленного, тем не менее, не мешает сказать, что любовь есть, а в музеях надо жить.

Для обладателей книги вход бесплатный.

Subscribe to our channel in Telegram to read the best materials of the platform and be aware of everything that happens on syg.ma

Author