Мне невероятно понравился новый роман Виктора Пелевина. К сожалению, я забыл его название, но хорошо помню первые два слова из шестнадцати: «Исповедь исписавшегося…» Дальше, кажется, шло что-то про пустоту, алгоритмы, русского человека, денежный поток и тибетского демона с англоязычным именем.

Этот роман пока мало кто прочитал, однако я уверен, что ему ещё предстоит возглавить многие вершины, рейтинги и списки нетленных бестселлеров. Возможно, он даже займёт первое место среди книг, которые все обсуждают, но никто не может уверенно пересказать.

Для начала следует сказать о форме романа — вернее, о его внешней и внутренней архитектуре. Новый роман представляет собой часть готовящейся тетралогии. Хотя это не совсем точно. Роман как материальная книга — один, но внутренне он заключает в себе три четверти тетралогии: три романа из четырёх. Причём в книгу вошли не первая, вторая и третья части, как можно было бы ожидать, а вторая, третья и четвёртая. Напечатаны они в обратном порядке: сначала четвёртая, затем третья и только потом вторая. Первый роман тетралогии всё ещё не написан и не опубликован, тогда как остальные три уже доступны читателю. Таким образом, чтение начинается одновременно с конца, с середины и с осознания того, что настоящее начало ещё не произошло. Книгу можно читать как минимум тремя способами. Можно читать её так, как она напечатана. В этом случае четвёртый роман становится первым прочитанным, третий — вторым, а второй — третьим. Это самый простой вариант, рекомендованный издательством и потому, разумеется, наименее надёжный. Можно пойти наперекор издательской политике и сразу открыть начало третьего тома, который в логической хронологии является вторым, но физически расположен в середине книги и потому ошибочно воспринимается как её центр. Наконец, можно вообще не читать роман в опубликованном виде, а дождаться авторских разъяснений о том, где именно скрывается первый том. Это, пожалуй, наиболее пелевинский способ чтения: приобрести книгу, поставить её на полку и годами сохранять интеллектуальную готовность к тому, что смысл однажды появится сам.

Сюжет романа крайне замысловат. Главный герой — это одновременно сам Пелевин, типичный читатель всей прозы Пелевина и некий повторяющийся персонаж с раздвоенной идентичностью. Как утверждается в авторском предисловии ко второму тому, этот персонаж якобы присутствовал во всех романах Пелевина начиная с «Омон Ра», хотя прежде его никто не замечал, поскольку он каждый раз изображал кого-то другого. Всё начинается — вернее, заканчивается, поскольку читать мы начинаем с последнего, четвёртого тома, — с того, что герой получает очередной крупный гонорар от большого российского издательства. Вместе с гонораром ему приходит редакционное задание: написать очередной роман Виктора Пелевина. Герой в своей ипостаси Пелевина прекрасно понимает, что последние пять, десять, а возможно, и пятнадцать романов уже почти никто не читает. Все они похожи друг на друга, а также на все предыдущие романы Пелевина, которые когда-либо были написаны самим Пелевиным, его читателями или коллективным ожиданием от новой книги Пелевина. И тогда герою приходит гениальная мысль: не писать новый роман, а полностью переписать предыдущий — слово в слово. Но именно переписать вручную, а не скопировать при помощи Ctrl+C и Ctrl+V. В противном случае, как объясняет герой, не возникнет необходимого различия между механическим воспроизведением текста и духовной практикой его механического воспроизведения.

Однако вскоре обнаруживается проблема: сам Пелевин уже не помнит, какой именно из его романов был последним. Если следовать датам на обложках, последним оказывается один роман. Если исходить из внутренней логики завершающегося постмодернистского мотива — совершенно другой. Если же доверять воспоминаниям читателей, то последний роман Пелевина выходил примерно пятнадцать лет подряд, каждый сентябрь, под разными названиями. Наивный читатель может предположить, что отсутствующий первый роман тетралогии и есть тот самый последний роман, который герой-Пелевин собирается переписать вручную. Однако это не так. Или, точнее, это так лишь в одном из приложений к третьему тому, которое не вошло в окончательную редакцию, но подробно обсуждается в сноске на него.

В какой-то момент герой вспоминает, что опыт чтения самого себя ему недоступен. Он может быть Пелевиным-писателем, Пелевиным-персонажем и даже Пелевиным как зарегистрированной торговой маркой, но не может стать Пелевиным-читателем. Из-за этого у него начинается запоздалый подростковый кризис идентичности. На этом четвёртый том заканчивается и начинается третий. В третьем томе герой-Пелевин пытается осмыслить великого и ужасного Пелевина-писателя и садится писать исповедь. Но исповедь никак не получается. То чёрная ирония уничтожает всякую возможность искренности, то искренность становится настолько бесконечной, что превращается в очередное рассуждение о природе сознания, пустоте и условности личности (с обильным использованием буддистской терминологии). Каждый раз, когда герой пытается сказать о себе что-нибудь честное, он обнаруживает, что это уже было сказано в одном из предыдущих романов — причём второстепенным персонажем, которого в конце съела цифровая лиса. В конце концов повествование приходит к буддийской максиме: «Увидишь Будду — убей Будду». Из-за опечатки в авторской рукописи она сначала появляется в виде фразы: «Увидишь будку — убей будку». Герой несколько глав пытается понять, является ли будка метафорой ограниченного сознания, образом российского государства, просто собачьей будкой или уменьшительно-ласкательной формой Будды. После редакторской правки философская проблема только усложняется.

Пелевин-герой едва не совершает самоубийство, поскольку однажды видит в зеркале просветлённого человека и решает, что теперь обязан исполнить нравственный императив, который сам же себе и вручил. В последний момент он понимает, что просветлённым человеком был не он, а его отражение. Поэтому убивать следует отражение. Герой разбивает зеркало, после чего повествование окончательно распадается на автора, персонажа и того, кто оплачивает замену стекла. Так заканчивается третий том и начинается второй.

Во втором томе Пелевин-герой решает иначе подойти к процессу исповеди. Чтобы написать о Пелевине-писателе, он должен перестать быть писателем и стать читателем Пелевина. Он уезжает далеко-далеко, к океану, чтобы перечитать всё, что Пелевин-писатель написал за прошедшую жизнь. Герой надеется, что благодаря этому опыту сможет хоть немного отдалиться от самого себя, восстановить хронологию романов и наконец написать долгожданную исповедь. Однако по ходу сюжета выясняется, что Пелевин-читатель постоянно теряется в том, что он сам когда-то написал как писатель, пережил как персонаж или выдумал задним числом как автор предисловия. Каждый роман кажется ему одновременно знакомым и совершенно чужим. Особенные трудности вызывают книги, в которых главный герой пробуждается от иллюзии и понимает, что весь окружающий мир был порождением его сознания. После пятого такого романа Пелевин-читатель уже не уверен, читает ли он разные книги или снова и снова открывает одну и ту же. Ему приходится постоянно начинать перечитывание заново. Весь процесс занимает около двадцати лет. К концу второго тома уставший, состарившийся и совершенно седой Пелевин-читатель наконец готов написать что-нибудь о Пелевине-писателе, чтобы восстановить себя в правах Пелевина — героя этого романа.

Но тут возникает новая проблема: непонятно, с чего начать. Начинать с последнего романа — значит совершить очередной наивный постмодернистский жест. Повторить этот жест невозможно, поскольку он уже повторялся слишком много раз. Но отказаться от него в пользу классической линейной хронологии тоже нельзя. Обретя полный опыт читателя Пелевина, герой усвоил главный урок: любая хронология обманчива, а движение от первого к последнему возможно только в книге, у которой действительно существуют первое и последнее. В конце концов — то есть в конце второго тома из четырёх, который хронологически является первым из трёх опубликованных под одной обложкой частей, — Пелевин решает не писать исповедь. Вместо этого он решает написать очередной роман — такой же, как все предыдущие. На этом повествование замыкается. Последний роман оказывается первым, новый — предыдущим, исповедь — коммерческим заданием, а автор — читателем текста, который он ещё не написал, но уже успел забыть. Этот гениальный сюжет можно прочитать и в обратном направлении: начать со второго тома, повествующего о стареющем Пелевине, затем перейти к третьему и закончить четвёртым. При этом читателю предлагается самостоятельно вообразить, что происходило в первом, отсутствующем томе этого неполнотетралогического произведения.

Понятно, что первого тома уже никогда не будет. Вернее, он уже есть. Мне кажется, что Первый том — это вся опубликованная трилогия целиком. Одновременно первым томом является второй том, потому что он первый по внутренней хронологии. Кроме того, первым можно считать четвёртый том, поскольку именно с него начинается физическое чтение. Наконец, первым томом является сам читатель, который должен мысленно дописать отсутствующее начало и тем самым стать частью тетралогии. Предполагается, что существует ещё и пятый вариант, согласно которому первого тома не было именно потому, что настоящий первый том написал не Пелевин, а тот, кто первым заявил, что понял роман.

Я всё ещё не могу вспомнить полное название этой книги и найти её у себя в шкафу. Возможно, я её кому-то дал. Возможно, я её ещё не купил. Возможно, она стоит на полке между двумя предыдущими романами Пелевина и потому кажется одним из них. Но мои пальцы и очень уставшие глаза всё ещё отчётливо помнят, что читал я её через зеркало. Иначе было невозможно: роман напечатан вверх ногами, справа налево и на внутренней стороне страниц.