«Я живу живым мертвецом, оторванным, кровоточащим, обращенным в труп куском плоти в замедленном ритме или в промежутке, в стертом или раздутом времени, поглощенном болью»

Ю. Кристева. Чёрное солнце. Депрессия и меланхолия

“Ленц” Георга Бюхнера — примечательное художественное произведение, выстроенное на документальном психиатрическом материале. Болезнь, которую на примере Ленца, описывает Бюхнер определялась в нач. XIX в. как “религиозная меланхолия”. Однако, сегодня, в рамках лакановского психоанализа, мы могли бы её рассматривать как меланхолическую структуру. 

Меланхолия в психоанализе может записываться как отдельная структура, со своим специфическим механизмом Отвержения (фр. Rejet), или в нем. Verwerflichkeit, что соответствует “моральной предосудительности”, связанной со снижением чувства себя и собственной значимости. Иногда меланхолия рассматривается как клиническая картина в рамках психотической структуры, с механизмом Отбрасывания (нем. Verwerfung).

Случай Ленца является иллюстративным для рассмотрения структуры меланхолии. В этой краткой документальной новелле запечатлен эпизод психотического развязывания Якоба Михаэля Рейнхольда Ленца, немецкого поэта XVIII в.

Некоторые моменты из его биографии, которые важны для понимания случая: 

— отец Ленца был пастором, как и сам Ленц стал кандидатом теологии;

— вопреки воле отца, он уехал из родного города, служить гувернером, где впоследствии знакомится с И. В. Гёте; 

— в то же время он начинает писать, и является участником литературного движения “Буря и натиск”; 

— заработать на жизнь своим творчеством ему не удавалось, как и приспособиться к должности; упоминается, что уже тогда в светском обществе он отличался своей экстравагантностью и влюбчивостью; 

— известно также о его влюблённости (впрочем, безответной) во Фридерику Брион, которая имела до этого роман с И. В. Гёте; 

— Гёте, используя свое влияние при дворе, изгнал Ленца из города из-за его “ленцевских глупостей”; 

— после чего он скитается с места на место, и его знакомые говорят о его помешательстве, которое окончательно знаменует себя в скандале по поводу смерти сестры Гёте (Корнелии Шлоссер), которую он тяжело переживает;

— его друг и соратник Кристоф Кауфман также удаляет его из города “для поправки здоровья” к своему знакомому пастору И. Ф. Оберлину; 

Именно этому визиту и посвящён бюхнеровский текст. 

* * *

Безусловно, ничего неизвестно о его отношениях с матерью и о почве его разногласий с отцом. Из краткой биографии, можно допустить, однако, что Гёте стал для Ленца тем зеркалом, в котором он впоследствии пытался отразиться в качестве идеала. Воображаемая идентификация с поэтом, позволила ему на какое-то время обрести себе место среди других поэтов, обеспечила доступ к социальным связям. 

Трудность такого не закрепленного в символическом места для меланхолии состоит в том, что разрушение такого нарциссического облачения, на базе собственного идеала, сталкивает субъект с “болью существования”, сконцентрированной в его теле и ведущей к опустошению Я. 

Что по сути и происходит, когда Гёте добивается изгнания Ленца из города. “Изгнание” разбивает зеркало идеала, за которым обнаруживается положение отброшенного объекта, который с того момента скитается, лишившись и без того неустойчивого места. Неудивительно, что его знакомые в то время впервые сообщают о его помешательстве. 

Воображаемая идентификация также предопределила и сферу любовного интереса. Фридерика — имя, которое Ленц бормочет в своих меланхоличных приступах. Бывшая возлюбленная Гёте, через место которого Ленц также влюбляется в неё. Это имя вторгается в жизнь Ленца снова по прихоти случайности: когда пастор Оберлин покинул Ленца, отправившись в путешествие, Ленц, обмазавшись сажей и надев старый мешок, отправился в соседний город к умирающему ребенку по имени Фридерика, которую он пытался воскресить, что ему, конечно, не удалось. Обратно он вернулся с порезом на стопе, состояние которого он затем пытался усугубить своими купаниями в колодце. Одно из многочисленных самоповреждений, которые, как обнаружится далее, связаны с переживанием глубокого чувства виновности. 

Вероятно, Бюхнер попадает в точку, когда предполагает, что отъезд Оберлина мог пошатнуть хрупкую стабильность Ленца, во время его пребывания там. Возможно, он действительно “спасался обликом Оберлина”, который будучи пастором, как и его отец, позволил ему даже однажды прочесть проповедь вместо него в церкви. Отношение Ленца к нему отмечены глубокой признательностью, расположенностью и раскаянием в последующем за все неудобства, что он ему причиняет своими выходками. 

Возвращаясь к любовной линии, можно обнаружить, что любовный объект становится лишь поводом, который запускает страдание и траур. 

«Дражайший г-н пастор, не могли бы Вы мне сказать, что теперь делает барышня, чья судьба пудовой тяжестью лежит у меня на сердце?..

. Он не отвечал, стоял в жалкой позе, говорил сбивчиво: ах, она мертва? — жива ли она ещё? — ангел, она любила меня — да, она меня любила — я любил её, она того достойна — о ангел — проклятая ревность! я принёс её в жертву — она ещё любила другого — но она меня любила — о, сердечно — в жертву — я ей обещал брак — потом покинул — о, проклятая ревность! — о, милая мать — и она меня любила тоже — я убийца, и проч., и проч.»

Напомним, что согласно биографии, Фридерика отвергла любовь Ленца и его предложение о браке. Так, можно допустить, что всё сказанное им не имело ни малейшего отношения к реальности, но это драма, которая разыгрывается в психическом. 

Как говорит Фрейд в работе “Скорбь и меланхолия”, в сильнейшей влюбленности и в акте самоубийства в меланхолии “объект одолевает Я”. Однако, здесь обнаруживается различие объектов: тогда как во влюбленности объектом является любимый человек, в меланхолии речь идет об утрате своего Я,  или части своего Я, в качестве объекта.

Речь идет о захваченности объектом, который будучи интроецированным, “инсталированным в самую плоть”, становится частью Я, что и приводит к опустошению Я. В меланхолии речь идет о не до конца умерщвленной Вещи, материнском Другом, который не был символизирован, а потому и не был обретен на уровне представлений. Невозможность символизации объекта делает невозможным его утрату. 

Из этой оптики можно увидеть как “помешательство” Ленца запускается именно в связи с чередой смертей (реальных или воображаемых). Так, еще из его биографии известно как тяжело он воспринимал смерть сестры Гёте (Корнелии Шлоссер), в доме которой он на тот момент пребывал: «Ленц поссорился с наблюдавшим её врачом: в ответ на его слова о том, что Шлоссер была не бессмертна, Ленц в припадке бешенства угрожал «умертвить его самого, если он ещё посмеет осквернить её благословенный прах». 

Именно после этого эпизода его отправляют в деревню к пастору Оберлину “для поправки здоровья”, где он снова сталкивается со смертью, теперь уже девочки Фридерики, которая запускает меланхолический криз. Дело ведь не ограничилось только тем, что он в некоем приступе пытался ее воскресить. Еще несколько раз он рвался туда, даже когда с ним уже были двое надсмотрщиков, пекущихся о его безопасности: «Он пришёл на могилу ребёнка, которого пытался воскресить, поклонился несколько раз до земли, поцеловал могильную землю, кажется, молился, но в великом смятении, что-то сорвал с венка у могилы — себе на память».

Снова и снова Ленц твердит о некоей “барышне-ангеле”, которая умерла, — так, что становится уже вовсе неясно о какой именно барышне идет речь. В конце повести, когда расстройство совсем одолело его, невыносимым для него стал женский голос как таковой, от которого он приходил в буйство, так что жене Оберлина и горничным приходилось от него прятаться.

Меланхолик имеет дело с отбрасыванием самой возможности символизации пустоты, в результате чего становится заложником слишком живой, “заживо похороненной Вещи”, оборачивающейся для него дырой в реальном, незаживающей раной в психическом. 

Он застывает в измерении траура, который невозможно завершить. Измерение боли, к которому причастен меланхолик, невозможно вписать в историю, невозможно субъективировать, поскольку оно не имеет символического и воображаемого опосредования. Отсюда попытка отвести боль в психическом посредством телесности. 

В истории Ленца с самого начала происходит череда телесных увечий, пыток плоти, и множественные попытки самоубийства. Можно предположить, что каждый раз, когда боль и виновность захватывают его, он пытается как-то отвести это переполняющее его наслаждение. По ночам ему становится особенно плохо, и тогда он бросается в колодец с ледяной водой, порой он выбрасывается с окна, но только калечится при этом, он просит Оберлина отстегать его прутьями, пытается заколоться ножницами, бьется головой о стены, воет и визжит “гулким, страшным, отчаянным голосом”, ужасая всех окружающих. 

Когда же Оберлин в конце-концов говорит ему, что вот, мол “мы вас приняли с любовью, а вы нам столько дурного делаете, повергая нас раз за разом в ужас”, Ленц не знает в этом стыда, он отвечает только собственной бесконечной виновностью.

Назойливо переживаемое чувство вины,  без стыда перед другим, являет в меланхолии неистовство одной части Я против другой. Он не осмеливается возражать, и признает себя виновным во всех грехах, которое ему навязывает Сверх-Я, подчиняясь любым наказаниям. Ленц “содрогается при воспоминании совершенного им, неизвестного греха, отчаивается в возможности прощения”, он повинен в убийстве то Фридерики, то матери, то барышни-ангела, то даже жены Оберлина и ребенка, которого она носила, просто потому что ужаснул их.

“Теперь он стенал, .всё, всё он убивает везде, куда ни придёт” — отсюда склонность к акту самоубийства, как “попытке пройти сквозь собственный образ, разрушить его, чтобы там внутри достичь, наконец, того объекта а, который выходит за его пределы и справиться с которым он бессилен”. 

Суицид в меланхолии служит двоякой функции: с одной стороны, это способ убийства объекта, который остается невозможным для символизации и тем самым причиняет невыносимое страдание; с другой — “радикальная изъятость из мира” такого субъекта, его положение в качестве объекта-отброса делают для него акт самоубийства будто бы единственным способом получить признание Другого, запечатлеть собственное ничтожество в качестве знака. 

В заметках пастора Оберлина, на которые при рассмотрении данного случая я в основном ориентировалась, почти ничего не сказано о его длительных прогулках на природе, по горам в окрестностях Штейнталя (сейчас фр. Le Ban de la Roche). Здесь как раз в силу вступает поэтическое оформление Бюхнером переживаний Ленца, ведь если такие эпизоды и случались, то был он там совершенно один. Так что насколько его трогала природа и какие впечатления в нем порождала мы никогда не узнаем. Единственное, что известно из заметок, — что он любил рисовать эти пейзажи. 

Любопытно, что именно на основе этих лирических отступлений Бюхнера от документа, который был положен в основание его “Ленца”, Делёз и Гваттари в  “Анти-Эдипе” упоминают “прогулку Ленца” как прогулку шизофреника. Прославляя “непрерывный гул машин”, который состоит из “небесных машин, звезд и радуг, альпийских машин, которые состыковываются с машинами его тела”, они утверждают отход от эдипового треугольника, в котором увяз психоанализ, как и отход от эдиповой формы литературы. Провозглашая освобождение Ленца от всяких различий между природой и человеком, переводя его в разряд шизофренической машины, для которой различие внешнего и внутреннего ничего не значит, отчасти они оказываются правы, в том, что граница внешнего-внутреннего у такого субъекта и правда отсутствует. Однако, остается вопрос, куда же девается страдание субъекта, за подобными освобождающими формулировками. 

В качестве отступления отмечу, что если меланхолик и правда заворожен природой, то скорее как тот, кто утратив статус субъекта, именуется “живой материей”. Парадоксальность этого выражения заключает в себе материю как царство смерти, которую при этом объявляют живой. Ввиду сложности с функцией идеального я в меланхолии, такой субъект действительно может в какой-то момент обнаружить себя предметом среди других предметов. Такая специфичность устройства нарцизма в меланхолии может позволить нам представить картину, когда Нарцисс, в поисках своего отражения в воде, обнаруживает там лишь черную бездонную гладь поверхности воды, в которой ничего не отражается, или в которой отражаются только окружающие его объекты природы, мертвые объекты живой природы, одним из которых он и становится. 

P. S. Отдельная благодарность составителю и переводчику данного издания Мише Коноваленко за возможность прочитать всё в одной книге: сам текст, документы, комментарии, биографию. 

Издание: Георг Бюхнер “Ленц”/ Пер. с немецкого, составление и комментарии Миши Коноваленко. — Jaromir Hladik press, 2025. — 160 с.