Перевод статьи Майи Розен и Эреза Бляйхера, опубликованного в Jewish Currents 21 августа 2025 года

В ночь перед тем, как его убили, палестинский школьный учитель, активист и отец троих детей Авда Хаталин выступил перед участниками вебинара, который мы организовали для активистов солидарности со всего мира, чтобы усилить поддержку палестинцев в регионе Масафер-Ятта на Западном берегу.

Авда родился в палестинской бедуинской деревне Умм-аль-Хаир в 1994 году, спустя почти пятьдесят лет после того, как его семья была изгнана из пустыни Накаб (Негев) во время Накбы, и через десять лет после основания расположенного рядом израильского поселения Кармель. Это поселение стало частью стратегического пояса незаконной застройки, направленного на постепенное вытеснение сельских общин Масафер-Ятты.

Авда играл ключевую роль в сопротивлении нападениям поселенцев, захвату земель и государственному насилию во всем регионе — процессам, которые в последние годы, особенно после 7 октября, только усилились. «Здесь, в Умм-аль-Хаир, каждый день что-то да произойдет. Мы не знаем когда, не знаем почему, не знаем что именно. Но что-то обязательно случится», — сказал Авда в последний вечер своей жизни. — «Я хочу быть в безопасности. Я хочу сказать своей семье: “Завтра ничего не произойдет”».

Мы впервые встретили Авду десять лет назад, когда наше международное сообщество еврейских активистов, участвующих в совместной борьбе, начало поддерживать палестинские акции прямого действия и народное сопротивление в Масафер-Ятте. Тогда нам с Авдой было чуть больше двадцати лет. Мы были частью одного поколения — поколения, которое взрослее и приходило к активизму одновременно. Авда, вскоре ставший одним из наших самых близких друзей, привносил в мир диссидентской политики особую теплоту, достоинство и человечность. В последующие годы он стал одной из ключевых фигур сети активистов прямого действия, выступавших против насильственного изгнания палестинцев. Постепенно он познакомил нас с повседневной жизнью своей общины.

Вскоре мы уже вместе с жителями деревни заново высаживали оливковые деревья, уничтоженные поселенцами; восстанавливали дома после сносов армией; организовывали акции гражданского неповиновения в защиту права на воду и международные кампании против насильственного переселения. Мы вместе праздновали свадьбы, провожали близких в последний путь, отмечали дни рождения, проводили бесчисленные зимние вечера у костра и долгие летние дни, играя с детьми.

Каждый раз, когда мы приезжали в Умм-аль-Хаир, Авда принимал нас у себя и обязательно уговаривал остаться выпить чаю. Когда чай заканчивался, он убеждал нас задержаться на ужин. Если мы соглашались, он говорил, что теперь просто обязаны остаться на ночь, иначе это будет оскорблением его гостеприимства. А утром объяснял, что единственное разумное решение — провести здесь еще один день. Так дни превращались в недели, недели — в месяцы, а месяцы — в десятилетие рядом с Авдой в Умм-аль-Хаир, куда мы привозили и других людей.

Для Авды бедуинская традиция гостеприимства была не просто культурной ценностью. Он видел в ней одну из главных стратегий сопротивления продолжающейся Накбе и одну из основ, на которых строится это сопротивление. Авда обладал удивительной способностью становиться другом каждому, кто хотя бы однажды приезжал в Умм-аль-Хаир. По мере того как наши жизни все теснее переплетались с жизнью деревни — почти каждую неделю мы вместе принимали делегации, проводили акции, встречи и рабочие дни, — мы видели, как его доброжелательность и обаяние превращались в настоящий политический инструмент, в практику освобождения и защиты своей общины. В руках Авды гостеприимство стало тонким способом саботировать все более изощренную систему разделения. Это был наступательный механизм, который, словно точно брошенный гаечный ключ, заклинивал шестерни бульдозеров и, подобно лому, раздвигал каменную стену, выстроенную государством на логике превосходства.

Когда мы увидели сообщение о том, что Авда ранен от выстрела, мы оба сразу вспомнили, как часто он говорил: особенно в самые тяжелые моменты важно оставаться рядом друг с другом. Буквально накануне, во время вебинара, он сказал: «Иногда оказываешься в ситуации, когда чувствуешь себя совершенно одиноким, и это, наверное, самое тяжелое чувство на свете… Очень важно, чтобы у тебя были люди, друзья в разных местах, которые рассказывают твою историю, которые готовы говорить за тебя и кричать вместе с тобой». Мы переглянулись, быстро собрали в рюкзаки самое необходимое и направились к машине. Примерно в получасе езды от Умм-аль-Хаира нам позвонили друзья, которые уже добрались до больницы в Беэр-Шеве, куда привезли Авду. Он не выжил.

Единственная пуля, выпущенная поселенцем Иноном Леви, попала ему в сердце, когда он стоял на баскетбольной площадке в центре деревни и снимал на телефон, как поселенческий экскаватор уничтожает оливковые деревья Умм-аль-Хаир. Тем же экскаватором был сбит его двоюродный брат Ахмед, потерявший сознание.

Авда всегда до конца был предан документированию происходящего. Он стремился показать миру несправедливость, свидетелем которой был. В итоге он снял и собственное убийство. Видео обрывается в тот момент, когда он падает на землю, а его двухлетний сын снова и снова кричит: «О Боже! О Боже!»

Когда той ночью мы приехали в деревню, люди сидели небольшими группами, потрясенные произошедшим. В спешке уже установили траурные шатры, а ночной воздух наполняли женские причитания. Кровь Авды на баскетбольной площадке в центре деревни еще не успела высохнуть. Мы стояли, не веря своим глазам, и вспоминали совместные ифтары, которые проходили именно здесь; пасхальный седер, который Авда настоял провести на этой площадке; все встречи, где мы собирались, чтобы планировать будущие акции.

В Книге Псалмов есть образ, который затем много раз повторяется в элегиях на Тиша бе-Ав и в покаянных молитвах периода Высоких праздников: кровь праведников и мучеников «проливается, как вода». В последующие дни мы не раз говорили друг другу о жестокой иронии этой метафоры. Здесь, в Умм-аль-Хаир, воду никогда не тратят напрасно — ее берегут с огромной осторожностью. Более того, Авда был убит во время нападения поселенцев, целью которого был главный водопровод деревни. Через неделю поселенцам удалось его перерезать. В интервью, опубликованном в прошлом году в журнале, где выходит и этот текст, Авда рассказывал о похожей попытке поселенцев. «Люди могут жить без домов. Люди могут жить, несмотря на аресты и рейды. Но без воды жить невозможно», — говорил он. Он понимал: если поселенцам удастся перекрыть воду, жизнь в Умм-аль-Хаир станет практически невозможной. Но сразу добавлял: «Никто не уйдет отсюда. Люди покинут это место только одним способом — если их здесь убьют».

В первую ночь после убийства Авды никто не спал. Около трех часов утра мы увидели, как в деревню въехала полиция, а из полицейской машины вышел сам человек, который его убил. Мы наблюдали, как Леви показывал полицейским место происшествия и подробно рассказывал свою версию событий. При этом никто даже не попытался опросить многочисленных палестинских свидетелей.

Уже на следующее утро экскаватор вернулся. Теперь в сопровождении военных. Ритмичный грохот тяжелой машины, вновь разрывавшей землю, за которую боролся Авда, стал постоянным звуковым фоном нашего общего горя. Во время ночных армейских рейдов, которые последовали в следующие дни, двадцать мужчин из деревни, братьев и двоюродных братьев Авды, были задержаны «для допроса». Большинство из них провели под стражей много дней.

Самого Леви через несколько дней после убийства перевели под домашний арест, а еще через несколько дней отменили и это ограничение. Уже в понедельник, всего через неделю после убийства Авды, Леви снова находился в деревне. С оружием в руках он руководил строительной бригадой, которая продолжала расширять соседнее поселение. К тому моменту многие родственники Авды все еще оставались в тюрьме. Позже они рассказывали, что подвергались жестокому обращению: их избивали, держали с завязанными глазами и в наручниках, унижали, угрожали им, лишали еды, воды и возможности воспользоваться туалетом.

В первые дни, а затем и недели после убийства Авды Хаталина оставаться в Умм-аль-Хаир было тяжело. Израильские военные приходили в деревню, объявляли ее закрытой военной зоной и вытесняли нас светошумовыми гранатами. Поселенцы демонстративно ходили по деревне, а по пятницам собирались на шаббатние молитвы прямо на строительной площадке нового поселения, рядом с местом, где был убит Авда.

Женщины деревни объявили голодовку в знак протеста против отказа израильских властей передать тело Авды его семье для захоронения. Это практика, к которой Израиль регулярно прибегает после убийств палестинцев, сохраняя контроль над человеком даже после его смерти. За эти дни несколько женщин потеряли сознание и были доставлены в больницу. По ночам, оставаясь в доме семьи Авды по просьбе его вдовы Ханади, Майя и другие активистки слышали, как двухлетний сын Авды, ставший свидетелем убийства отца, во сне кричал: «Папа! Папа!».

Но, каким бы тяжелым ни было пребывание в Умм-аль-Хаир, дома было еще тяжелее. По крайней мере, в деревне всегда было что делать. Каждый день приносил новые задачи. Однажды мы целый день ползали на четвереньках по земле, пытаясь найти пулю, которая прошла навылет через спину Авды, надеясь, что она сможет стать важной уликой для судебного разбирательства. Нужно было добиваться освобождения его родственников, оформлять необходимые документы и встречать их после выхода из-под стражи. Приезжали журналисты, которым нужны были контакты, комментарии и переводчики. Нужно было готовить еду для детей, планировать протесты, координировать международную медийную кампанию и правозащитную работу.

Но прежде всего оставаться в Умм-аль-Хаир означало быть ближе к Авде. Каждый уголок деревни был связан с ним и хранил какую-то общую историю. По крайней мере здесь его голос все еще был повсюду — в каком-то смысле буквально. Люди целыми днями смотрели видео с ним: интервью, виртуальные экскурсии по деревне, старые голосовые сообщения и смешные ролики из WhatsApp, а затем и новостные сюжеты о его смерти. Его голос звучал по всей деревне, отражаясь от жестяных стен домов, пластиковых горок и качелей на детской площадке. Мы все говорили о нем вперемешку на арабском, английском и иврите. Поскольку никто из нас не владел всеми этими языками идеально, времена глаголов постоянно смешивались. Это было единственное место, где Авда еще не оказался окончательно в прошлом времени.

В разгар борьбы за возвращение тела Авды было легко забыть, что на самом деле мы боролись не за то, чтобы вернуть самого Авду. На десятый день после его убийства, в шесть утра, нам сообщили, что тело наконец передадут семье. Несмотря на обещание полиции не вмешиваться в похороны, военные установили блокпосты и начали разворачивать машины, не позволяя людям попасть в деревню. На похороны должны были приехать тысячи людей — и они бы приехали, если бы не военные ограничения. В итоге похороны получились небольшими и тихими. Некоторые родственники Авды все еще оставались в тюрьме, а многие другие не смогли проехать через блокпосты. Подростки копали могилу, убирали камни и поливали землю водой, чтобы мелкий пустынный песок не разлетался по ветру. Именно этим мы столько раз занимались вместе во время общих рабочих дней: копали землю, переносили камни, помогали с очередным сельскохозяйственным или строительным проектом. Земля постепенно закрыла могилу. Над нами продолжал жужжать израильский военный беспилотник.

В 2018 году Авда инициировал создание пчелиной фермы в Умм-аль-Хаир. Вскоре у нас появилась традиция: перед Рош ха-Шана мы привозили туда активистов солидарности со всего мира, чтобы вместе начать «сладкий новый год» — год партнерства, совместных действий и сопротивления.

Через несколько лет поселенцы из Кармеля пожаловались армии, что пчелы перелетают через забор в их поселение. Военные заставили жителей Умм-аль-Хаир перенести ферму за пределы деревни. Во время этого переезда несколько ульев были повреждены.

В апреле прошлого года мы вместе с Авдой и другими активистами начали восстанавливать пчелиную ферму. А всего несколько недель назад он позвонил нам, переполненный радостью: первый мед с фермы, которую мы вместе восстановили, наконец-то был собран.

Больно думать о том, что нам придется продолжать эту работу без Авды. Как теперь мы будем придумывать новые кампании, запускать проекты и мечтать о том, что раньше казалось невозможным? «Горе тому, кто не учился у него», — говорится в Талмуде о праведниках. Горе тем, кто родится позже и никогда не узнает Авду; его сыновьям, у которых останутся лишь самые расплывчатые воспоминания об отце; его общине и активистам, которые больше не смогут на него опереться. И все же в день окончания траура брат Авды говорил с нами о том, как продолжить сбор меда. В тот же день мы обсуждали с его двоюродным братом организацию дня посадки оливковых деревьев там, где бульдозер пытался уничтожить старые посадки. Авда оставил нам и общине множество незавершенных дел, которые теперь предстоит продолжать: рабочие дни по сбору затара, огурцов и шалфея; программы, благодаря которым новые активисты смогут приезжать и ночевать в гостевом доме деревни; организацию ночных дежурств для защиты жителей перед возможными сносами; сбор средств для людей, которым нужна медицинская помощь. «То, что не дает нам застрять в страхе и боли, — это отношения между нами», — однажды написал Авда. Сегодня эти слова помогают нам идти вперед и учат нас тому, как оплакивать его и одновременно сохранять его наследие. «Мы видим, что эта боль… со временем исцеляется благодаря отношениям, которые мы строим, благодаря каждому акту сопротивления».

Авда всю свою жизнь воплощал эту идею: он превращал гостеприимство в политическую практику, в способ создавать связи солидарности внутри коллективной борьбы. Именно эти отношения доверия позволяли нам вместе действовать смелее, брать на себя больше рисков даже тогда, когда давление и репрессии усиливались.

Авда часто напоминал нам о бедуинской традиции кофе. Первая чашка называется «аль-хаиф» — чашка гостя, знак уважения и гостеприимства. Вторая — «аль-даиф» — чашка радости, дружбы и общения. Третья — «аль-каиф» — чашка вкуса, для наслаждения ароматом. А четвертая — «аль-саиф» — чашка меча. Тот, кто остается на четвертую чашку уже не просто гость. Он берет на себя обязательство вступить в бой вместе с хозяевами, если им будет угрожать опасность. Акт гостеприимства алхимически стирает границу между «гостем» и «хозяином» и превращает отношения между людьми в союз защиты и солидарности. Последние десять лет мы оставались с жителями Умм-аль-Хаир сильно больше, чем на четвертую чашку кофе. И мы останемся рядом с ними в будущей борьбе и будем противостоять вместе с жителями Масафер-Ятты новым нападениям, которые наверняка последуют, в мире, который стал беднее без Авды Хаталина, но все еще движим его видением.