Donate

От китча до кринжа - тает cердце ироника

В этой статье прокладываем генеалогию кринжа от китча через кэмп, уделяя особое внимание механике перехода одного в другое.

Текст впервые напечатан в бумажной версии журнала Black Square, 2025 (№ 4). Публикуется на правах автора.

источник
источник

I.

В окружающей повседневности мы постоянно слышим слово кринж, и похоже, этот феномен является важной частью современной структуры чувств.

Для меня ключевой особенностью кринжа является его пограничное положение между эстетикой и этикой — в отличии от испанского стыда, полностью относящегося к полю этического. Кринж возникает в культуре, где эстетика уже не является автономной областью, зарезервированной исключительно за искусством — она оказывается вплетена в повседневность, и в первую очередь это происходит благодаря цифровой среде и стремлению/необходимости выстраивать в ней свою идентичность. Более того, поле эстетики начинает занимать здесь довлеющее положение по отношению к этике: люди руководствуются эстетическими суждениями при выборе круга общения, места жительства, образа жизни, партнера. Разделение общества на «своих — не своих» зависит от того, насколько другой делает схожие с тобой суждения вкуса.

Иначе кринж можно было бы определить как аффект, сопровождающий иронию. Американский исследователь Уэйн Бут отмечает, что ирония способна формировать вокруг себя сообщества тех, кто разделяет одни и те же ценности, интеллект и литературную чувствительность, однако такое сообщество объединено в первую очередь чувством превосходства над теми, кто эти ценности не разделяет, теми, кто иронию не уловил: «вместе они смотрят сверху вниз на оцепеневшую толпу. Сообщество «внутренних» против сообщества «внешних» <…> внешние становятся жертвами.» [1, 105]. Кринж повергает «жертву иронии» в вину или стыд, а также характеризуется радикальной дистанцией к предмету, вызвавшему чувство кринжа.

Этимологически слово «кринж» происходит от английского глагола to cringe — «съеживаться», что довольно точно описывает внутреннюю динамику, связанную с этим аффектом: съеживаются, сжимаются оба — и тот, кто испытывает кринж, и тот, над кем кринжуют. Однако от кринжа в какой-то момент отделяется иная сущность, которую можно охарактеризовать как разжатие, разъеживание. Одним из первых свидетельств возникновения этой сущности, которую мы для удобства зовем кринж2, является мем c козой, стоящей посреди поля и подписью «I’m cringe, but i’m free» (2021), а в русскоязычном интернете мем того же года с котенком и словами «Достали! Кринж запостил, Кринж запостил! ДА!!!!!! Дайте побаловаться, поприкалываться!!! не часто такое настроение».

Как только совершается шаг из кринжа1 в кринж2, происходит событие схлопывания иронической дистанции. С позволением себе быть кринжовым приходит некое избавление [2, 177]: нечто, что было негласно запрещено иронической установкой кринжа1, становится уместным, буквально находит себе место в наличной ситуации.

Однако обнаружения этого второго, снятого кринжа недостаточно, чтобы осуществить этот самый шаг. Какова механика разъеживания и какие предпосылки необходимы, чтобы это произошло? Для того чтобы увидеть, что происходит в этом моменте перехода, мы попробуем обратиться к другому концептуально родственному понятию из области эстетики — китчу, и тем похожим трансформациям, которые происходят с ним на протяжении XX века.

II.

Клемент Гринберг в своем программном эссе [3] 1939 года одним из первых осмысляет китч, противопоставляя его авангарду, что во многом определило дальнейшее движение мысли об искусстве. В противоположность идее о линейной сменяемости высоких стилей, каждый из которых становился впереди предыдущего, Гринберг говорит об одновременном возникновении авангарда и китча, высокого и низкого искусства, в рамках одной, современной ему эпохи.

По мысли автора, китч, возникнув благодаря индустриализации и массовому производству, ориентирован исключительно на потребление — в первую очередь на рабочий класс, который обрел опыт скуки, присущий городской жизни и сохранил духовную жажду, но не получил уровня образования, необходимого для наслаждения высоким искусством [3]. Авангард же оказывается автономной областью, где художники творят для художников (будучи, однако, зависимыми от покровительства буржуазии), а их дело оказывается не делом вкуса, но делом истины, добычи знания о мире и сознании методами эстетики [4]. Авангард смещает свое внимание с репрезентации действительности на саму сделанность произведения, на способы, приемы и техники, которыми пользовались художники прежних дней (точка, линия, плоскость, пятно, форма, цвет…).

Китч имеет двоякий модус существования: вещи и произведения, призванные капитализмом снимать тревожность, укутывать зрителя понятными, мгновенно схватываемыми сюжетами, чистыми и приятными аффектами, парадоксальным образом подводят нас к разрыву между этим идеальным миром и окружающей действительностью, контрастно ему несоответствующей. Именно это свойство становится основой художественной рефлексии китча — возникает китч как прием, прием иронии, закрепленный самым отчетливым образом в поп-арте, и распространившийся повсюду в постмодернистской культуре. Эта ирония с одной стороны направлена на критику капитализма, стоящего за спиной у китча, с другой — на сами идеи универсальной истины, красоты и блага, организующие вокруг себя традиционную культуру. В китчевом объекте они как бы выкручены на максимум, даны в рафинированном виде, что создает комический эффект и желание дистанцироваться: китч — это настолько хорошо, что уже плохо.

Что может стать по-настоящему удивительным, так это обнаружение в китче онтологического, бытийственного измерения. Русско-немецкий философ Игорь Смирнов в статье «Грядущий хлам» осторожно его касается — приведу цитату целиком (курсив мой — Л.М.):

«Китч онтологизирует искусство, отнимает у него право конфронтировать с окружающими нас данностями, игнорирует его фикциональность, выдавая эстетические конвенции за безусловную природу вещей, за нечто само собой разумеющееся. Каким странным ни покажется сейчас мое заявление, я не могу избежать его, если хочу быть последовательным: коврик с лебедем раздвигает быт до бытия, устанавливая связь между домашней утварью и натуральным, мировым порядком, материально трансцендентным относительно жилища» [5].

Иными словами, китчевый объект, создающийся без иронии, думает, что он онтологичен, что "лебедь" — это лебедь. Действительно, китч всегда заражен этой театральностью в плохом смысле слова, а театр в свою очередь заражен китчем: классические, не авангардные постановки отличаются тем, что не рефлексируют свой собственный разрыв с реальностью, свою собственную сделанность. В этом смысле кукольный театр и мультипликация зачастую оказываются более убедительными, поскольку честно обнажают разрыв, и дают воображению зрителя в нем разместиться.

Наука Сна, Мишель Гондри (2006)
Наука Сна, Мишель Гондри (2006)

Но обнаружение этой детской наивности дает нам возможность разомкнуть саму структуру китча, и использовать его как лазейку к бытию, если мы на мгновение притворимся, что верим ему, что готовы сыграть по его правилам. Нечто подобное делает Мишель Гондри в своих фильмах («Наука сна» (2006), «Пена дней» (2013)) и клипах, оживляя детские игрушки и сооружая целые миры из целлофана, картонных втулок и старой техники. Вдыхая в несуразные вещи душу, он освобождает их от заклятия китча. Основная эмоция, связанная с такой игрой — это умиление, и она открывает переход от китча к другому эстетическому феномену — кэмпу, наиболее широко описанному Сьюзан Сонтаг в знаменитых «Заметках о кэмпе» (1964).

В тексте заметок Сонтаг обрисовывает этот особый регистр вкуса с множества сторон, но пожалуй ключевым, отличающим его от китча, является указание на искренность и страстность кэмповского объекта.

Довольно скоро после возникновения китча его производителями и потребителями становятся одни и те же, как правило, живущие на периферии люди. В первую очередь они создают китчевые вещи для себя, стремясь облагородить и украсить свою повседневность посильными средствами, руководствуясь своими представлениями о прекрасном. И если китч изначально — это попытка сделать нечто идеальное с точки зрения продаваемости, то кэмп — это попытка создать нечто действительно прекрасное и великое, это — «серьезность, вплоть до полного провала» [6, 297]. При этом, пишет Сонтаг, кэмповский вкус — это «не насмешка над тем, кто преуспевает в своей серьезности. Он лишь учит тому, как превращать в успех некоторые обжигающие неудачи» [6, 307].

Кэмп, таким образом — это открытие в глубине хорошего вкуса песчинки плохого, которая делает его более объемным, но также — более гуманным; это обнаружение и любовь к человеческому в нечеловеческом, к такому, как есть.

Важно отметить, что кэмповский вкус окончательно оформляется в культуре, где повсеместность китча компенсируется повсеместностью иронии. Постмодернистская ирония, радикально отстраняясь от традиционных нарративов и ценностей, запрещает все нелепое, чистое и возвышенное, так как возвышенное — есть традиционный способ говорения о божественном, чистое ассоциируется с устойчивыми нравственными нормами, а нелепость — с наивным отсутствием дистанции к жизни и к себе самому.

Об этом читаем у Марка Фишера: «В постмодернистской культуре подавляется не темная, а светлая сторона. С демонами нам гораздо комфортнее, чем с ангелами. Все демоническое кажется крутым и сексуальным, ангельское же — сентиментальным и стыдным» [7, 122].

И если ироник является ключевым персонажем XX века, то кэмп — это попытка согреть ироника, вернуть ему основание и находимость своего места. Это непростая задача, поскольку ироник патологически не верит в существование этого места среди множества готовых словарей и нарративов [8, 103-104]. Кризис такой иронической позиции можно сравнить с кризисом парадигмы просвещения, сформулированный Франкфуртской школой [9]: наука Нового времени, желая поставить природу на службу прогресса, подчинила как часть природы также и человека, создав условия для распространения насилия и тоталитаризма. Ироник, дистанцируясь от любых готовых словарей, вместе с ними теряет и себя, и испытывает острую экзистенциальную нехватку.

Кэмповского вкуса или кэмпа как внутреннего приема произведения, конечно, недостаточно, чтобы разрешить столь глобальную проблему. Бруно Дюмон в фильме «Империя» (2024) демонстрирует прекрасный пример намеренной кэмпизации, делая главными персонажами своего размеренного фантастического блокбастера обыкновенных, несуразных сельских жителей с их странностями, простыми желаниями и заботами, на фоне летающих под оркестровый саундтрек кораблей в виде готических соборов и дворцов. Однако, как пишет в своей рецензии философ Йоэль Регев, «восстание несуразного» у Дюмона не помогает спасти мир и не приносит избавления. «Возможно, дело тут в том, что основным приемом, позволяющим добиться «интеграции нелепого», становится юмор. <…> смешное слишком близко к тому, чтобы быть отодвинутым в сторону как «просто какое-то дурацкое»» [10].

И кэмповский вкус, и кэмпизация все еще остаются комическим заигрыванием с уязвимостью, и остаются полностью в области эстетики. Ироник может вполне комфортно оставаться ироником.

III.

Если китч как прием мы сопоставили с эпохой иронии и определили кринж1 как ее аффект, то теперь, в эпоху постиронии (когда ты сам не знаешь, шутишь ты или нет), мы можем разомкнуть кэмповский вкус в область этического, придав ему аффект кринжа2. Итак, переход от кринжа1 к кринжу2 структурно аналогичен переходу от китча к кэмпу, который становится возможным в ходе обнаружения в китче онтологического измерения, т. е. реальности, существующей по каким-то иным законам, нежели по здешним законам иронии.

Сосуществование двух этих миров и механику перехода между ними хорошо иллюстрирует другой фильм 2024-го года — «Птица» Андреа Арнольд. В отличии от комической оптики у Дюмона, камера Арнольд практически документальна, «всеядна» к повседневности и движима терпеливым, спокойным взглядом, который не отворачивается в отвращении, но принимает другого таким, какой он есть, без усмешки — в моменты, когда тот поет, не попадая в ноты, танцует неумелые, но душевные танцы, писает посреди поля, надевает на праздник безвкусную китчевую одежду и так далее.

Главная героиня, Бейли — девочка-подросток из британской провинции, живет в среде победившей иронии. Кринжем1 пропитаны ее отношения с молодым отцом и сверстниками: общение строится на необходимости самоутверждаться, взаимных подшучиваниях и негласном запрете на инаковость. Самой Бейли явно тесно в этой среде, но в отсутствии представления об иных стилях существования она копирует эти паттерны и вжимается в рамки. Развернуться ей помогает знакомство со странным человеком, называющим себя Птицей, и здесь нам нужно пристально вглядеться в момент их первой встречи.

Сбежав из дома, Бейли просыпается в поле. Оглянувшись, она садится справить нужду, но через пару секунд замечает невдалеке мужчину: он одет в мешковатый свитер и юбку-солнце, двигается странно, прыжками приближается к девочке. Нам, как зрителям, передается ее одновременный страх, смущение за себя и кринж за него. В коротком разговоре героиня старается обороняться и выстраивать дистанцию, Птица же проявляет к ней как к человеку живой интерес. Интенция Птицы дружить получает отказ и он удаляется. Вскоре мы понимаем, что встреча по-настоящему героиню цепляет, и она бы хотела увидеть его еще раз.

'Птица' Андреа Арнольд (2024)
'Птица' Андреа Арнольд (2024)

Что происходит в этой сцене? Человек в неловкой ситуации встречается с другим нелепым человеком. Один действует из (выученного) кринжа1, другой — из кринжа2. Птица ощущается чужаком для мира Бейли не только из-за внешнего вида, но главным образом потому, что существует вне привычных паттернов иронии. Он демонстрирует принятие к героине, полную индифферентность к обстоятельствам встречи, не чувствуя необходимости отреагировать комически, и не думает о том, насколько комично выглядит сам. Механика кринжа1 выходит из строя: там, где должны съеживаться оба, съеживается одна — и то по инерции, т. к. ничто внешнее ее к этому не побуждает. Бейли чувствует эту инаковость и тепло, за ней скрывающееся.

Появление Птицы знаменует для героини открытие мира, живущего по совсем другим законам, нежели тавтологичные круги иронического отчуждения: там, где, казалось бы, силы сжатия должны делать жизнь невозможной, сам принцип сжатия оказывается не работающим вовсе, а кринж1 если и существует, то как прозрачная, проницаемая вещица, с которой можно играть.

Так происходит переход от кринжа1 к кринжу2 — всегда благодаря другому. Свидетельствование сквозь образовавшуюся пору другого мира, иной онтологии, позволяет человеку разжаться (разнежиться?) и нести кринж2 дальше, как благую весть, реабилитирующую человеческое в человеке. Сравнение с благовестью уместно еще и потому, что кринж, благодаря своей причастности к полю этики, разворачивается в жизни каждого человека в отдельности — это означает, что поры между мирами открываются только во взаимодействии человека с человеком, через личный опыт и праксис, жизненные практики. О втором кринже, в отличие от кэмпа, невозможно только писать или использовать его как прием в своем искусстве — его необходимо свидетельствовать и практиковать.

Список литературы

1. J. T. Boulton. Цит. по W. C. Booth. The rhetoric of irony / Chicago: University of Chicago Press, 1974. перевод мой.

2. Михайлова, Л. Китч, кэмп и кринж как агенты профанации / Логос, 33 (5), 2023.

3. Гринберг К. Авангард и китч // Художественный журнал, № 60. 2005.

4. Гройс, Б. Авангард и китч сегодня // Colta.ru, 2012. URL: https://os.colta.ru/art/events/details/34423/page2/

5. Смирнов, И. Грядущий хлам // Неприкосновенный запас, № 86, 2012. URL: https://www.nlobooks.ru/magazines/neprikosnovennyy_zapas/86_nz_6_2012/article/13314/

6. Сонтаг, С. Против интерпретации и другие эссе / М.: Ад Маргинем Пресс, 2014.

7. Фишер, М. Призраки моей жизни. Тексты о депрессии, хонтологии и утраченном будущем / М.: Новое литературное обозрение, 2021.

8. Рорти, Р. Случайность, ирония и солидарность / М.: Русское феноменологическое общество, 1996.

9. Хоркхаймер, М., Адорно Т. Диалектика Просвещения. Философские фрагменты / М.-СПб.: Медиум, Ювента, 1997.

10. Регев, Й. Игры богов и похвала глупости // Нож, 2024. URL: https://knife.media/empire-regev/.

Comment
Share

Building solidarity beyond borders. Everybody can contribute

Syg.ma is a community-run multilingual media platform and translocal archive.
Since 2014, researchers, artists, collectives, and cultural institutions have been publishing their work here

About