Rape Revenge по-Макдоновски
«Три билборда на границе Эббинга, Миссури» — примечательный пример в контексте разговора о тропе «месть за изнасилование». В его более широком смысле героиня переживает насилие, чтобы оправдать дальнейшее развитие сюжета. В данном фильме изнасилование и смерть дочери главной героини буквально запускают всю историю. Однако, если в классическом кино такой приём мог бы выглядеть как какой-нибудь крутой мужчина, который отправляется мстить «по-мужски», то в «Трех билбордах» история идёт совсем другим путём.
Главная героиня — Милдред — не какой-то подкачанный мужик с пушками. Она — мать, обычная женщина, которая хочет справедливости. Причём в центре сюжета поиск справедливости выражается даже не в наказании преступника самом по себе, а в том, чтобы заставить полицию, крутых мужиков с пушками, выполнять свою работу.
История Милдред в корне меняет логику фильма, который начинается с изнасилования девушки. Для начала — мы не видим самого акта изнасилования. Никаких объяснений в духе «мы хотели, чтобы зрители осознали всю жестокость ситуации». Зрители — люди не глупые, в принципе могут понять, что изнасилование — это жестокое, страшное, отвратительное, ужасное преступление. А как таковой мести даже и не произойдёт: фильм, подхватывая троп rape-revenge, использует его для более детального разговора о мире, в котором мы живём, о нашем обществе и тех системных проблемах, которые, в том числе, приводят к таким ужасным преступлениям, как изнасилования.
Одна из центральных тем фильма — столкновение дискурса закона, общественных норм с самой реальностью, охватить которую этот дискурс оказывается не в состоянии. Милдред не интересуют написанные на бумажках буквы закона, которые не защитили её дочь. Она говорит не как «здравомыслящий гражданин (мужского пола)», а как живой человек, как мать и как женщина. Шериф перед ней оправдывается, что в базе по ДНК они не нашли совпадений, на что Милдред парирует, что надо было взять кровь у всех мужчин старше 8 лет, а ещё лучше завести всемирную базу для таких случаев, куда заносились бы мальчики с рождения (подозреваю, что больше всего против такой базы выступали бы мужчины). Шериф разводит руками и указывает на свою несостоятельность за рамками законодательного дискурса и гражданских прав. Это, безусловно, злая ирония, ведь мы прекрасно понимаем (и в фильме это замечается), что гражданские права в действительности нарушаются очень часто, но для раскрытия преступления — того, что по своей сути является дырой в правоохранительной системе, — следование букве закона оказывается оправданием неспособности найти преступника.
Интересно наблюдать, как фильм работает через призму классического тропа rape-revenge. Обычно сами мстители, особенно если ими, как полагается в таких случаях, оказываются мужчины, мстят, обосновывая свои действия необходимостью защитить и восстановить честь. Сам троп исторически базируется на логике изнасилования как акта запятнания чьей-либо чести, акта унижения, но не столько женщины, сколько мужчины, несущего за неё ответственность как за объект ему принадлежащий или, шире, группы людей (мужчин), народа. Месть, согласно старой традиции, должна обеспечить восстановление чести. В «Трех билбордах» же ответственность за дочь берёт на себя мать (а не брат, который у неё есть, или отец, с которым Милдред в разводе), и интересует её вовсе не вопрос чести, а вопрос справедливости. В некотором роде можно сказать, что Милдред взывает к мужчинам, чтобы те, взяли-таки на себя ответственность, данную им традиционным обществом, хотя бы за восстановление чести, нравственности общества, осквернённого столь ужасным преступлением, ответственность за которое по закону должна нести полиция. Однако мужчин интересует другое.
История в фильме завязывается на том, что полицейские хотят избавиться от билбордов, потому что те пятнают их честь. Они и не думают, что законом данная им сила должна работать на общество — их беспокоит в первую очередь собственное положение. В результате логика тропа искажается, чтобы мы яснее увидели то, что обычно и происходит в классических фильмах в духе rape-revenge: само изнасилование и пострадавшая женщина отходят на второй план (не просто так женщины часто ещё и умирают). Таким образом, МакДона прямо указывает на отсутствие реальной связи между изнасилованием и романтизированной местью за него. Милдред же своим жестом с билбордами в определённом смысле пытается эту традиционную связь вернуть, точнее — указать на связь между фактом изнасилования и тем социальным окружением, в котором это преступление оказалось возможным. А так ли нужна в этом случае месть — вопрос открытый, но взглянуть на эту ситуацию иначе и найти другие способы решения определённо необходимо.
МакДона весьма последователен в своей критике. После полицейского, пытавшегося надавить на жалость заявлением, что у он болен раком, приходит священник. Он снова давит на жалость к взрослому мужчине, как бы говоря, что его жизнь и смерть важнее смерти и изнасилования девушки и чувств её матери. Сама же Милдред в этом вопросе приоритеты не расставляет, ведь это, как, вроде бы, должно быть очевидно, вопросы разных порядков. Также священник говорит, что «мы все на твоей стороне, но твои методы не поддерживаем». Вспоминая развёртывание тропа мести за изнасилование в истории кинематографа, можно отметить, что какой-нибудь самосуд с попыткой взять всё в свои руки был бы куда более приемлем. История кино нас научила, что разбираться с изнасилованием нужно либо самим изнасилованным (в более прогрессивном случае), либо их мужьям, отцам, братьям или ещё каким-нибудь мужчинам. Попытка же запустить разговор об этом иным путём — даже куда более законным — и обратиться напрямую к главному ответственному лицу закона встречает критику: видите ли, вы как-то не так это делаете. Справедливости ради отмечу, что сам шериф первым (со стороны противников методов Милдред) начал-таки заниматься делом, а не вести войну с женщиной. Но МакДона не довольствуется одним благоразумным мужчиной — шериф умирает, хоть и не от рака, — и вынуждает социальную машину продолжать работу над собой.
На встрече со священником Милдред высказывает свои размышления о законе о бандах. По описанному ею закону, если человек является членом преступной банды, то даже если кто-то другой из банды совершит преступление, к которому этот человек не причастен, он всё равно будет считаться виновным, потому что он входит в преступную группировку. Милдред говорит, что к церковникам можно было бы применить тот же принцип, и вспоминает о скандале об изнасилованиях мальчиков католическими священниками. В этом сквозит куда более радикальная мысль: если ты мужчина, и где-то кто-то насилует девушку, ты тоже виновен. И оправдание, что «не все мужчины такие», тут не принимается. В конце концов это заявление можно расшить до общества в целом, просто так вышло, спасибо патриархату, что ключевые ответственные позиции в обществе занимают именно мужчины: полицейские, политики, те же священники. И с защитой женщин от изнасилования они почему-то справляются так себе…
Да и патриархат — это настоящая банда, где тебе нужно следовать определённым правилам, носить определённую одежду, вести себя определённым образом; патриархат оправдает твой male gaze, оправдает твои похабные шутки, твоё неуважение к людям (в первую очередь к женщинам), найдёт оправдания изнасилованию и убийствам. Об этом говорила Милдред, когда заводила речь о базе ДНК всех мужчин: к сожалению, такова ситуация, что типичное патриархальное мужское воспитание само по себе опасно для общества. Как показывает статистика, в нашем социуме Y-хромосома повышает вероятность совершения преступления в десятки раз, и основные причины тут не биологические.
Что очень цепляет в МакДоне, так это его прописывание героев. Вообще он молодец: и герои интересные, и сценарий отличный, и диалоги на высоте, ещё и кино снимать умеет. Так вот, эти прописанные герои делают тут очень важную вещь: втягивают в постановочную историю неоднозначность жизни. Кино — это вообще мир, где часто нам показывают очень понятных героев, выполняющих очень последовательные действия. МакДона же широкими мазками и точными деталями создаёт образы, к которым можно и симпатией проникнуться, и возненавидеть их, и ожидать от них можно что угодно (почти). И дело не просто в эдакой «неоднозначности» самой по себе, а в том, что его фильмы — редкий пример настоящего реализма в кино. Не того, где всё работает «как в жизни», где всё следует некоей «реалистичной логике», а того, когда ты смотришь фильм, наполненный самыми курьезными моментами, и понимаешь, что ровно так хаос жизни и ощущается.
Благодаря этому в «Трех билбордах» тема изнасилования вплетается в ткань, простите за пафос, бытия. Потому что это и есть часть бытия, часть жизни в человеческом обществе. Примера ради расскажу о фильме Айды Лупино 1950 года «Оскорбление», который вышел в период активного действия Кодекса Хейса. Фильм рассказывает о девушке, пережившей изнасилование и психологическую травму, в результате чего ей было крайне трудно вернуться к привычной жизни. «Оскорбление» уделяет особое внимание переживаниям самой девушки, что было весьма революционно для того времени. Тогда тема изнасилования была вытеснена из американского кино, и данный фильм — практически уникальный пример попытки об этом поговорить. Справедливости ради, цензоров беспокоило и то, что провокационность этой темы может быть использована лишь для повышения внимания к фильму, ради произведения впечатления. Авторы «Оскорбления» доказали, что их фильм таковым не станет. Эта ситуация весьма красноречиво показывает положение этой темы в общественном дискурсе. Как говорилось раньше, в истории кино часто изнасилование отходило на второй план, даже если являлось причиной дальнейших событий фильма. Мало кто по-настоящему работал с этой темой, а не просто «показывал, как это ужасно» и выстраивал романтизированные образы мести. Так что американским студиям было проще вообще не говорить об изнасиловании, чем пытаться говорить об этом всерьёз.
Один из антагонистов — полицейский Диксон, дуралей-беспредельщик, не понимающий границ своей полицейской власти (точнее, пользующийся безграничностью своего положения) — в итоге тоже начинает предпринимать действия, чтобы раскрыть дело. Примечательно, что для этого он предварительно был выброшен из полицейской системы: новый шериф уволил его за превышение должностных полномочий. И здесь, вне полицейских рамок, которые при этом до определённой степени давали возможность бить тех, кто неугоден самой полиции, Диксон наконец-то по-настоящему действует. Он применяет акт насилия — царапает подозреваемого — чтобы собрать его ДНК. То, что, согласно гражданским правам (по словам прежнего шерифа), было бы невозможно.
Оправдано ли здесь нарушение личных границ другого человека желанием восстановить справедливость? Возможно ли восстановить справедливость — или просто найти преступника — противозаконными методами? Таких ответов фильм не даёт, естественно, потому что это задача уже самого общества, каждого человека — задуматься о том, для чего наши нормы, законы, порядки вообще существуют. Но, как отметила Милдред, пока шериф ехал к ней и болтал о том, что сделано всё возможное, вполне могли успеть изнасиловать кого-то ещё.
Однако вместо ответов фильм даёт нам надежду: шериф все же встаёт на сторону Милдред и оплачивает месяц размещения билбордов, Диксон, как было сказано, предпринял смелую попытку раскрыть дело, а также решился примириться с Милдред. Да, преступник так и не был найден, но что-то в этом мире поменялось. Макдона жёстко критикует наше общество, но даёт понять, что в наших силах что-то изменить в лучшую сторону.
П. С. В «Трех билбордах» даже есть ироничное упоминание фильмов, где сюжет строится вокруг мёртвой девушки: Диксон шутит, что это делает фильм только лучше.