Все эти этические императивы имеют целью массовое покрытие. Они вдалбливаются с детства и живут там так прочно, что вывести их — труд всей жизни. Казалось бы, всё тут хорошо в этой фразе, но только если смотреть на неё изнутри себя. Всё логично вроде. Я вот не хочу, чтоб меня колотили, — не колочу никого; жить хочу — никого не убиваю.

Но вот что удивительно: есть люди, которые если не прям хотят, то готовы быть избитыми, и эта готовность и возможность их прямо-таки вштыривает, и — хоть ужасно это говорить — со смертью то же самое.

Но это самые пограничные варианты, а если брать менее радикальные, то совсем становится тёмный лес. Причём вторая половина этого императива, которая сама собой подразумевается, теряет частицу «не». И если в первом случае хотя бы бездействие (а оно в большинстве случаев не осуждаемо), то без «не» — это уже призыв, и тут становится совсем плохо.

«Плохо», естественно, при условии, если мы говорим о благе индивида, а не иллюзорной общности — иллюзорной в том плане, что в этом случае идеология и пропаганда подменяют реальное требуемым. И вот люди смотрят друг на друга с недоумением: почему они не делают, что должно? Должно им самим, естественно, точнее — образу того, как им кажется, должно везде быть.

Едва ли можно надеяться в ближайшее время на реальную индивидуацию. Последнее время явственно показывает, что движение к освобождению индивида — всё равно сугубо идеологический процесс, который в одном месте освобождает, а в другом ограничивает, и нет технологии, как освободить человека от пут надзора и наказания. Такой путь слишком медленный и никак не вяжется с до сих пор нарастающими темпами производства.

Чтобы увидеть другого, нужно время, а если идёт работа на охват, то какой уж тут другой. Можно попасть в нерв времени, проходящий через жизнь человеческого рода и повестки: да. Может показаться таким образом, что ты понимаешь, что хочет другой, но нет. Система признания свободного человека — это слишком радикально. Стоит сделать хоть шаг в этом направлении, и сразу перед тобой машут томиком Достоевского, восклицая: значит, «всё дозволено?!» — и припомнят, конечно, ужасы Второй мировой.

Так вот, делать или не делать для другого то, что ты померил по себе, — это клеймо, которое ещё не скоро отпустит человечество, а значит, не скоро мы сможем увидеть друг друга такими, какими мы можем быть. Потому что чтобы увидеть другого, надо как бы забыть себя и поверить. А вера эта подобна религиозной, потому как верить в то, что видишь, но что не сходится с предполагаемым, куда сложнее, чем в то, что есть условно, как практика освящения (беру эту мысль у Томаса Манна, которую он формулирует в «Иосифе и его братьях»: что мир ужасен, и Бог тоже ужасен, и задача человека — освятить мир и Бога, превратить ужас в красоту. То же нужно сделать с другим — это радикальный вызов: признать, что другой не мудак, даже если всё об этом кричит).

Наверное, семья — одна из немногих территорий, где потенциально возможно увидеть другого, потому как где ещё люди потенциально проводят нос к носу столько времени. Но семья, которая это реально сделает, думаю, она никому не понравится.