Shortparis для меня был образцом настоящей левой культуры. Что бы ни говорили бесконечные и бесконечные "посткритики".

Известие о кончине Николая застало меня выходом на работу, где с точки зрения многих я мечу бисер перед свиньями: объясняю что-то очень и очень сложное тем, кто это не поймет и кому это не надо. Иначе говоря, преподаю философию самых неприятных форм: предельных абстракций. Я так не думаю.

Эти критики, беспокоящиеся за простой народ (или просто студента-идиота вне зависимости от его социального статуса), который не поймет, как воспользоваться поэзией, эти великие разделители чувственного, которые, чаще всего, ничего сами не произвели, которые — это та же линия фронта — не способны объяснить смысл текстов, потому что, на самом деле, сами не понимают или не верят в то, что читают, увлекая мысль и интерпретацию за той пленкой, которая облекает депрессивный зрачок, — именно эти люди в основной своей массе критиковали Shortparis за эстетизм-вообще (читай: народное = тупое) и даже "эстетизацию насилия", — каким-то чудным образом полагая, что субъект, который с подобным насилием знаком, не владеет той тонкостью чувства, чтобы увидеть критику насилия за тем мрачным сиянием, в которое облекал Николай то, что было ему знакомо.

Я намеренно говорю именно о чувстве, не удваивая его в эстетическое [чувство] и апеллируя к области имплицитной эстетики как области чувственно воспринимаемого до утверждения собственно области эстетики в рамках философии, довольно, как известно, поздней. Полагаю, что это от страсти к аналогиям, которые почти всегда лживы: государство — это такой же-де партнер, или родитель, который вас уничтожает. Но это не совсем так, я даже не буду комментировать.

Очаровательная инверсия, произошедшая с понятием "левой меланхолии", которую от лености мысли приписывают всему, что не похоже на Марсельезу, незамысловато ставя диагноз "эпохе" и используя одновременно как лейбл романтического героя/героини и, конечно, "тоскуя о времени, когда Марсельеза была возможна", из той же оперы. Так вот, это не сексуально, это очень жалко. А Shortparis да. Суть меланхолии — в интроекции объекта, в отсутствии сопротивления. Вся поэзия, а Shortparis — это именно поэзия в самом классическом смысле поэта как певца — пропитана духом этого сопротивления. В конце концов, она сама себя разоблачает в словах. Я намеренно пишу о разоблачении в словах: она не называет себя поэзией сопротивления, она разоблачает в словах свой дух.

Смешение двух порядков — порядков дескрипции и предписания — порождает эту неуемную страсть к обличению пролетария, который посмел прикоснуться к "высокому искусству" в порядке дескрипции, хотя и предписания у него предостаточно. Но и эта дескрипция была самым глубоким образом плоть от плоти сопротивления. В предписании же сквозило то, что эти критики никогда не могли себе позволить, но чем и не могли вдохновиться. Но и нельзя таких вдохновить.

С Shortparis же систематически была анекдотическая ситуация, когда битый небитого везет: кучка этих самых посткритических посткритиков из интеллигентских сред, родившихся с книжкой в беззубом младенческом рту, объясняла парню из рабочего Новокузнецка, как простоту описывать правильно, чтобы другие поняли. Он так и пел, кстати: "Слова должны разрывать ткань реальности / Мне об этом сказал муж начальницы".

Под словом он понимал одни сальности. Как, впрочем, и я.

Вопрос, который следует задать себе в ситуации, когда человек в твоей картине мира оказывается непроходимым идиотом, которому надо объяснить, что Shortparis рабочего не романтизирует, а вообще-то жизнь рабочего сама по себе полна горькой поэзии, жизнь каждого рабочего полна этой горькой поэзии, как и жизнь всякого бедняка, — этот вопрос, на мой скромный взгляд, заключается в следующем: точно ли я знаю, о чем я говорю? а не знает ли кое-что парень из Новокузнецка об этом больше, чем я? не я ли идентифицируюсь с агрессором, полагая, что искусство — не для них, кто вот это чувствует? ведь искусство — это новаторство (и вопреки унылым редупликативным предписаниям самовоспроизводящегося дискурса пост-, только это и есть искусство), иначе измерения искусства вообще не существует — ничто не вырывает из порядка действительности, что бы под той ни разумелось (предвосхищая возражение: вырывает не только "новое", но в рамках искусства — да), искусство — это всегда другой язык, не тот же самый.

Но не является ли это все, поставлю еще такой не вполне неприличный вопрос, разновидностью культурного ресентимента: мало того, что он очевидно знает что-то такое и видит что-то такое, чего не видел/а я (достоверной информации о происхождении Николая нет, но уровень его аффективного подключения к сюжетам говорит о том, что они ему очень хорошо известны, — и также уровень их, этих сюжетов, часто неочевидной детализации), так он еще диктует некие эстетические порядки обращения с этим чем-то таким. Малые сии заговорили, и заговорили как-то умно.

А вдруг в них еще кипит какая-то такая ярость, неизвестная уже противоречивому нашему критику. Непорядок.

Очень мне горько и злобно и очень жаль, что я с ним не познакомилась, я действительно чувствовала его как такого брата, и мне очень чувственно понятны нападки на него: тебе объясняют, как на самом деле надо решать политические проблемы, на что обращать внимание, чтобы освободить народ, как с ним разговаривать. "С ним". Надо ли читать Канта? Они говорят, что не надо. Изучение средневековой философии — это эскапизм, надо обязательно прочитать два диалога Платона и перепрыгнуть на Новое время. Структурализм — ограниченно, если ты не филолог, конечно, тогда чуть больше. И так далее. Ты тратишь время, говорят интеллигентные критики-активисты, пока так называемые академисты считают историю философии загрязненной самим фактом твоей ангажированности социальной историей. Конечно, все это делают люди, которые понятия не имеют, как вообще функционирует "народ", то есть люди не из интеллигентских семей, и по сути мешают облекать в интеллектуальную и художественную форму то, что и есть это самое для них неизвестное, и еще совершая при этом перформатив: показывая нищету разделения чувственного (забываю уже отсылать к Рансьеру, вот отсылаю).

Новизна, товарищи, вы ищите новизну, страдаете о ней? Так вот, рабочая история культуры толком не написана. Но сможете ли вы ее написать? Не боитесь ли вы, что ее напишут рабочие, не принявшие разделение чувственного?

То, как показывал это Николай, изрядно многих раздражало. И эта странная гипотеза, череда странных гипотез, одни странные гипотезы: он облекал такую жизнь в язык, понятный потребителям. Это какой? Сколько имен для простого факта, что так можно чувствовать то, что происходит! Черт бы вас всех побрал. Как много еще не написано, вот о чем это говорит. Как многого не знает "интеллектуал". Просто, обратите на это внимание, не верит, что возможно удерживание двух измерений: что, грубо говоря, есть субъект, который имеет развитое эстетическое чувство и одновременно знаком с такого рода реальностью, следовательно, он и описывает ее так, он ее так проживает, чувственно. А в его текстах были такие вещи, которые знает только чувак из рабочей среды, это без всякого сомнения.

Короче, просто РИП, самая светлая память тебе, брат Коля, какая вообще может быть. Но она и будет.

https://t.me/critiqueofplasticreason

Лолита Агамалова