~32 мин

Комментарий

Это четвёртая часть текста "Капитал у нас дома", где я помещаю феминизированный репродуктивный домашний труд в общую схему политэкономической методологии "Капитала" Маркса. Здесь мы продолжим конкретизировать модель неопатриархального гендерного разделения труда и получим более современные и близкие к нам репродуктивные сценарии неолиберализма как её частные случаи. На самом деле, выведенные здесь режимы сами по себе не являются прерогативой именно эпохи, наступившей после 1970-х гг, просто я пытаюсь взять их в наиболее актуальной форме для большей наглядности без потери теоретической всеобщности.

Эта часть опирается на предыдущие, особенно на общую модель "неопатриархата" и подмодель полного аутсорса. Здесь я коротко изложу главное.

Базовая модель: "Неопатриархат"

В разделе 1.2 первой части мы построили модель абстрактной индустриальной капиталистической страны, рабочий класс которой, работая 40 часов в неделю на оплачиваемой работе, создаёт совокупную новую стоимость величиной $1.5 трлн. Если год жизни одной рабочей единицы обходится в $50 тыс., то остающаяся капиталу прибавочная стоимость равна

$1.5 трлн − $500 млрд = $1 трлн,

а глобальная норма прибавочной стоимости или норма эксплуатации рабочего класса равна

$1000 / $500 = 200%.

Но если рабочая сила — такой же товар как все остальные, другими словами — если рабочая сила является продуктом труда, которым пользуется капитал, то необходимо учесть всё время, продукт которого капитал получает в своё распоряжение. Часть времени воспроизводства рабочей силы — это время производства потребительских товаров и услуг рабочих, оно входит в те 40 часов в неделю на каждого рабочего, а именно 13⅓. Но мы также выяснили, что каждую неделю необходимы ещё 16 часов домашнего, чисто феминизированного труда, который необходим, чтобы рабочая сила оказалась на рынке труда или на рабочем месте. Поэтому далее в разделе 2.7 мы развили эту конструкцию и уточнили, что наша модельная нация состоит из 5 млн женщин и 5 млн мужчин. Тогда время производства совокупного недельного продукта оказалось равно

40 × 10 млн + 16 × 5 млн = 480 млн часов.

Время, продукт которого капитал оплачивает, каждую неделю при этом равно 

13⅓ × 10 млн = 133⅓ млн часов.

Так мы ввели норму присвоения времени — отношение совокупного оплаченного времени к совокупному неоплаченному, что соответствует первоначальному определению нормы прибавочной стоимости в "Капитале". Норма присвоения времени, таким образом, отражает реальную степень эксплутации всего рабочего класса и для нашего примера равна

(480 − 133⅓) / 133⅓ = 260%.

Это отражает действительную долю всего того времени, продукт которого капитал получает без эквивалента. Так мы получили политэкономическое выражение особого характера эксплуатации рабочих женщин в капитализме, которое позволяет отвергнуть разнообразные заявления скуфской части марксистов/сталинистов/ленинистов/троцкистов о вторичности "гендерного вопроса" относительно борьбы рабочего класса их же языком.

Семейная заработная плата

Во второй части мы рассмотрели модель общества «семейной заработной платы» и вывели её из модели «неопатриархата» как особый случай. Мы увидели, что в этом случае происходит катастрофическое падение нормы прибавочной стоимости — в том числе падение до нуля и ниже, что может привести к разрушению самого общества, а вместе с ним — к разрушению капитализма. Семейная заработная плата, таким образом, может являться только уступкой со стороны капитала перед преходящими обстоятельствами и роскошью, для оплаты которой нужны некоторые предварительно выполненные условия, в частности развитое производство относительной прибавочной стоимости.

Одновременно с этим выводом нашлось историческое воплощение и для модели неопатриархата как конкурирующей системы — СССР и советский блок. Взгляд на противостояние СССР и США и последующее за этим ещё больше распространение по миру именно неопетриархальной модели семьи позволяет сделать вывод о её большем соответствии капиталистическому способу производства нежели модель рабочих-мужей и жён-домохозяек.

Полный аутсорс

В третьей части мы рассмотрели гипотетическое общество полного аутсорса, в котором вся домашняя работа индустриализирована без потери качества. Причём индустриализация касается и тех рабочих, которые заняты в новообразовавшейся сфере аутсорсных услуг. Тогда если на аутсорс переводятся по 24 часа домашней работы с каждого из 5 млн домохозяйств, что в сумме =120 млн часов, и если в аутсорсе эти дела выполняются эффективнее в 6 раз, то из 400 млн рабочих часов общества на эту новую работу нужно выделить

120 / 6 = 20 млн часов,

что соответствует 20 000 / 40 = 500 тыс рабочим из 10 млн. Поскольку неоплачиваемый домашний труд перестал субсидировать капитал, то совокупный недельный необходимый труд увеличивается на 20 млн часов. Другими словами, капитал теперь авансирует +75 млрд в год переменного капитала при остающейся прежней новой стоимости =1.5 трлн. Теперь время всего производительного труда, выполняемого в обществе, совпадает с оплачивемым временем, и прибавочная стоимость меняется следующим образом:

(400 − 153⅓) / 153⅓ = (1500 − 575) / 575 = 160,87%.

Можно подумать, что здесь тоже происходит, хоть и не кратное, но очень большое падение нормы прибавочной стоимости. Однако мы также увидели что, поскольку характер труда и совокупного продукта остаётся неизменным, перемещение этих 500 тыс рабочих на рабочие места нового типа, выглядит для капитала как просто отвлечение их от производства, ведь ту же рабочую силу капитал может получить и без оплаты. Соответственно и новые $75 млрд переменного капитала играют для совокупного капиталиста как неработающие деньги, которые уходят и тут же возвращаются в той же величине. Для капитала, таким образом, совокупная рабочая сила функционирует в течение 380 часов в неделю вместо прежних 400, однако её содержание, кроме нового аутсорсинга, стоит всё те же $500 млрд в год, что соответствует 133⅓ млн часов в неделю. Тогда получается ещё одна норма прибавочной стоимости:

(380 − 133⅓) / 133⅓ = 185%.

Норма 160,87%, таким образом, является фактической. Она отражает фактическое разделение рабочей недели между необходимым и прибавочным трудом, а именно она показывает, что из 40 часов каждый рабочий в среднем трудится "на себя" теперь 15⅓ часа вместо прежних 13⅓. Норма 185% является контрфактической. Она отвечает на вопрос, “во что обходится капиталу полный аутсорс при неизменных общественных условиях производства”.

Так или иначе мы получаем падение нормы прибавочной стоимости, следовательно, падение производительности труда с точки зрения совокупного капитала. Я также попытался показать, что этот вывод не зависит от того, идёт речь о совокупном капиталисте как множестве капиталистов или о государстве как капиталисте, концентрированном в едином бюрократическом мозге, даже если оно называется "рабочим" или "социалистическим". Даже более того, асоциированное государство-капиталист может сразу оптимизировать дебет с кредитом и увидеть, что аутсорс домашней нагрузки ему не нужен или нужен, но с пониженным качеством, что имело место в СССР. При прочих равных условиях полный аутсорс невыгоден для капитала, что соответствует классическим феминистским и социалистическим тезисам.

Но это с одной стороны. С другой стороны, поставленные вместе эти две нормы прибавочной стоимости быстро обосновывают и совместимость полного аутсорса с капитализмом. Например, если те же самые товары потребления одного рабочего станут производиться на час быстрее, то фактическая норма станет ≈179%, а контрфактическая ≈208%. Капитал уже ничего не теряет и даже приобретает относительно базовой модели со старой производительностью труда, но и деление рабочего дня остаётся в пользу рабочего в сравнении с той же базовой моделью. В более реальном контексте мирового рынка и империализма роль роста производительности труда в сфере предметов потребления рабочих могут сыграть производительность в других сферах, а также дифференциальная рента. Такую роль может также сыграть небольшое увеличение рабочего дня при наличии соответствующего договора между капиталистами и рабочим классом.

Короче говоря, удешевление рабочей силы, небольшое увеличение рабочего дня, монопольная сверхприбыль, дифференциальная рента, разные общественные договоры — всё это можно рассматривать как способы, которыми рабочие классы могут “выкупить” у капитала своё освобождение от домашней нагрузки, и, таким образом, найти с ним компромисс. Но есть и другой вариант такого компромисса, который мы рассмотрим далее.

Такой разный рабочий класс

Аутсорс посредством трудовой иммиграции

В предыдущих частях я пользовался понятием “рабочей силы нормального качества”. Однако, смотря на мировой рынок и переводя взгляд от одного его сегмента к другому, мы видим разные наполнения этого понятия. "Нормальность" одной страны может оказаться хорошим способом сэкономить для капиталистов другой страны, поэтому чаще при аутсорсинге домашнего труда мы наблюдаем привлечение трудовой иммиграции. Трудовой иммиграцией я здесь называю не только пересечение государственных границ, но любое привлечение более “дешёвой” рабочей силы, локализованной за пределами или на границе урбанного концентрированного экономического цикла: афроамериканки из чёрных гетто в белых домах, китайские домработницы из деревень в жилых комплексах среднего класса и т. п. Рабочих “принимающей” страны я буду условно называть “белыми”.

Разобрать этот случай с помощью развитой выше методологии теперь не составляет затрудений. Допустим, что аутсорсятся те же 120 млн часов домашней работы с той же эффективностью 6:1. Общее количество работы, которую нужно выполнить, следовательно, равно тем же 20 млн часам, но рабочие силы для этой работы не выделяются из наличного рабочего класса, а привлекаются извне. Эти дополнительные рабочие силы отличаются от “белых”. По ряду известных причин они более сговорчивы и менее требовательны. Пусть капитал может продиктовать им недельную цену рабочей силы в $500 каждой, вместо нормальной для этой страны стоимости в $1000, и заставить их функционировать в течение 50 часов в неделю вместо 40. Причём в качестве логичного следствия отсюда также допустим, что вообще продукт часа труда мигрантской рабочей силы оценивается в $30, вместо стоимости $75 для белой рабочей силы¹. Тогда для выполнения всего аутсорсинга понадобится 20000 / 50 = 400 тыс рабочих единиц, а совокупная годовая цена этой импортируемой рабочей силы составит

$500 × 50 × 400 = $10 млрд.

Капитал получает теперь в распоряжение каждую неделю продукт 20 млн часов в виде обслуживания белых рабочих в дополнение к продукту 400 млн часов, который создают они сами. Оплачивает он при этом всё тот же продукт 133⅓ млн часов 10 млн белых рабочих и ещё продукт 2⅔ млн часов 400 тыс рабочих-мигранто: к. Каждо: й мигрант: ке оплачивается половина нормальной рабочей, или, другими словами, мы заставляем их жить половиной недели в течение целой недели, поскольку нас не волнует не только восстановление их рабочей силы в смысле домашней работы, но и восстановление рабочей силы в том же качестве, которое принято для белых рабочих. Таким образом, посчитаем норму присвоения времени:

(420 − 136) / 136 ≈ 209%.

Глобальная норма прибавочной стоимости с ней не совпадёт, а будет меньше, как минимум потому что продукт часа труда мигрантской рабочей силы обменивается на продукт меньшего труда. Тем не менее, 209 больше, чем 200, и отражает реально присвоенное время. Но значит ли это, что создаётся какой-то новый прибавочный продукт? Снова нет. Да, капитал получает в распоряжение продукт большего времени, чем оплачивает, но часть этого продукта, которая существует в виде обслуживания белых рабочих, ему не нужна в том смысле, что он “знает”, что может получить её и вовсе без оплаты, и она будет производить при этом всё тот же “обычный” продукт — это отражается в том факте, что 209% меньше 260, полученных в базовом неопатриархате. Однако, на самом деле и в качестве индикатора разделения рабочей недели с точки зрения «рабочего класса» эта норма тоже не работает, так как мы теперь имеем два разных типа рабочих, между которыми не реализован принцип равенства их рабочих сил².

Поэтому мы снова подключим сюда точку зрения капитала на фоне общественно нормального базового режима, которая выражена в контрфактической норме прибавочной стоимости. Для совокупного капиталиста это означает увеличение вложений в переменный капитал, который теперь станет V = 500 + 10 = 510, и падение контрфактической нормы прибавочной стоимости:

(1500 − 510) / 510 = 194%.

Это падение значительно меньше, чем-то, которое получалось при аутсорсе внутри общества. Поэтому капитал ещё меньше «теряет» от перехода к такому режиму, и ему ещё легче на него согласиться. Итак, благодаря привлечению иностранной рабочей силы капитал почти ничего не теряет, белая рабочая сила избавилась от домашней нагрузки, а “вещественное содержание” богатства не изменилось. 

Но, как мы уже разобрали выше, капитал не делает подарки. Для капитала это вложения, которые должны вернуться увеличившейся прибавочной стоимостью. Пусть освободившиеся от домашней нагрузки белые рабочие станут производить в течение 4-х часов стоимостный эквивалент 5 часов — вследствие повышения интенсивности или производительности труда, что при предположении империалистической/метропольной сверхприбыли одно и то же. Пусть они также теперь трудятся 50 часов в неделю вместо 40, и за каждый сверхурочный час каждый рабочий даже получает ещё $32. Стоимость всего совокупного годового нового продукта белой рабочей силы теперь станет

1.25 × $75 × (40 + 10) × 50 × 10 млн = $2343³∕₄ млрд,  

Но теперь и аутсорс посредством трудовой иммиграции стал объективным условием функционирования белых рабочих в новом режиме, поэтому 20 млн часов входят в объективные издержки производства белой рабочей силы. Правда, отражены они искажённо через уменьшенную стоимость/ценность продукта часа мигрантского труда:

$30 × 50 × 50 × 400 тыс = 30 млрд,

которые также должны войти в переменный капитал для белой рабочей силы. Совокупный переменный, следовательно, капитал увеличится до

V = $510 млрд + 30 млрд + $32 × 10 × 50 × 10 млн = $700 млрд,

а фактическая норма прибавочной стоимости станет

(2373³∕₄ − 700) / 700 ≈ 239%.

Получился хороший компромисс капитала и труда при помощи ввозной рабочей силы: у “белых” рабочих выросла зарплата и ушла домашняя нагрузка, и капитал остаётся с большей долей продукта.

Но почему белые рабочие станут работать дольше, интенсивнее и лучше? Если капитал делает вложение, которое должно окупиться, то это предполагает видимую и гарантированную связь между освобождением рабочих от домашней работы и их вовлечением в оплачиваемый труд. Чем гарантируется эта связь? Обеспечить её принудительно, то есть заставить рабочих дольше работать, капитал не может, ведь между капиталистом и “белым” рабочим предполагается свободный обмен. С другой стороны, если рабочий получает полный эквивалент своей рабочей силы и удовлетворяет все свои потребности, то и дополнительная оплата каждого сверхурочного часа не гарантирует более длительного её функционирования. Значит, рабочие заранее должны сами хотеть и быть согласны работать дольше, а домашнюю и семейную нагрузку рассматривать лишь как препятствие, устранение которого высвобождает их для настоящего труда. Значит, должно установиться специфическое отношение между рабочим и процессом труда, которое описывается понятиями “нравится” или “любимая работа”, так что и работа выступает как неработа, и понедельник начинается в субботу. 

На неработе, на “работе мечты” можно провести и 16 часов в день, и выходные. Это должна быть особая сфера труда, в которой трудовое законодательство, фиксированная продолжительность рабочей недели, профсоюзы утрачивают своё значение, которое они имели в сфере фабрично-заводского и конторского труда, и в глазах самих работников выступают как очередное препятствие. Такое отношение характерно для особых категорий рабочих, высокооплачиваемых и высококвалифицированных, труд которых представляет собой “сложный” труд³, применяемый в отраслях высоких технологий и особенно в IT. Именно это мы наблюдаем в Кремниевой долине: привлекается мигрантский труд по уходу, компании берут на себя полный цикл заботы о работни: цах, оплачивают аренду жилья по соседству с офисом и даже заморозку яйцеклеток.

“Кажется, работа в компаниях Кремниевой долины, воплотивших в себе мечты мальчишек-королей, специально организована таким образом, чтобы нивелировать все разновидности труда по уходу… Компания удовлетворяет все потребности сотрудников, предоставляя им различные развлечения, чтобы, находясь в офисе, они всегда чувствовали себя девятнадцатилетними юношами и девушками. Неудивительно, что приложения, созданные этими застрявшими в детстве мужчинами, становятся «интернет-заменой маме для тех, кто с мамой больше не живет». Нужно постирать одежду, заказать еду, сделать уборку? Для этого есть приложения. Их создателей называют технологическими гениями, хотя в действительности вся их инновация заключается в том, что они нашли новые способы обхода трудового законодательства. Так и появилась гиг-экономика — лоскутное одеяло из краткосрочных «не-работ», выполняемых «не-работниками», которые еле-еле сводят концы с концами.”⁴

То, что для одних — освобождение от “бредовой работы”, “гибкость”, “ситуативность”, “грамматика множества”, для других — нестабильная рутина, неопределённость, отсутствие контроля над собственным временем и невозможность личных границ.⁵

Сверхэксплуатация и репродуктивный труд

Как способ производства вообще, капитализм есть в то же время и способ воспроизводства и поэтому “стратегически” не может не учитывать полные издержки воспроизводства рабочей силы. Но как исторически специфический способ производства, он характеризуется тем, что предпосылкой и результатом производства является прибавочная стоимость и, следовательно, примат производства над воспроизводством. Поэтому капитализм склонен не видеть репродуктивный труд и имеет тенденцию игнорировать условия нормального восстановления рабочей силы, которые мы предполагали выше. Это создаёт возможность ещё одного предельного состояния, которое лежит ниже всяких представлений о “нормальном” человеческом существовании, когда надобность в домашнем репродуктивном труде практически отпадает. Отсюда может сформироваться представление, что домашний труд не необходим в капитализме, и даже, наоборот, будто капитализм стремится уничтожить его. 

Так, Анджела Дэвис приводит пример принудительно раздельного жилья для чёрных мужчин и женщин в белых городах ЮАР, потому что семейная жизнь и сопровождающий её женский уход мешали процессу извлечения прибыли из труда чёрных мужчин, поскольку он предполагает только “физическое существование самого рабочего”⁶. Действительно, подобное мы видели и в Англии времён написания Энгельсом “Положения рабочего класса”⁷, и в жизни московских и петербургских рабочих начала XX в.: тесные комнаты на десяток коек, каждую из которых снимали посменно 2-3 рабочих, 14-часовой рабочий день, работа на дому и многое другое. То же самое мы повсеместно наблюдаем и сейчас в жизни трудовых мигранто: к. Аналогично в Индии женщины идут на удаление маток, чтобы не прерывать работу. Сюда же относится усиливающийся сегодня кризис стоимости жизни, обрекающий рабочих на бессемейность,⁸ и вытекающие отсюда вновь акутализирующиеся тезисы о невыгодности семьи для капитализма.

Однако Дэвис делает ошибку того же рода, что и Федеричи в случае с семейной заработной платой: предельное состояние принимается за основное. В примере Дэвис мы обнаруживаем отношение капитала к рабочей силе, не как к товару, за который он отдаёт эквивалент, а как к колониальному ресурсу, который можно исчерпать и выбросить. Аналогичное отношение мы обнаруживаем и в остальных перечисленных случаях: рабочая сила существует в условиях, которые не обеспечивают её нормального воспроизводства, так что она быстро или медленно вырождается. Но тогда вырождается и сам капитализм. Следовательно, такой режим нельзя отнести к “нормальному” для капитализма. Поэтому, хотя сверхэксплуатация — важный компонент в процессе накопления капитала, при теоретическом построении она должна быть отброшена, что мы и сделали выше. То же делал и Маркс: несмотря на то что 1-й том “Капитала” полон подобных примеров⁹, теория прибавочной стоимости начинается с предположения “нормального качества” восстановления рабочей силы¹⁰. Тот факт, что в западных странах режим сверхэксплуатации или так называемый “ранний капитализм” закончился режимом семейной заработной платы, только подтверждает верность этого хода: через такие колебания между крайностями даёт о себе знать необходимость принципа эквивалентного обмена.

Понимание движения капитала как колебаний обобщает и уточняет популярную у левых интеллектуалов “трёхстадийную” периодизацию Нэнси Фрейзер “либеральный/ранний капитализм → государство всеобщего благосостояния → неолиберальный/поздний капитализм”¹¹, а также даёт возможность включить под одну общую рамку режимы по обе стороны берлинской стены и увидеть, что для “советских социализмов” не требуется отдельная терминология. Это также позволяет перенаправить её последний вопрос “Что наступит после…”. Эти режимы могут сменяться последовательно и возвращаться в изменённом облике, существовать параллельно в разных местах, один за счёт другого или быть смешанными.

Мы взяли “глобальную” точку зрения. Тем не менее, режим сверхэксплуатации наступает локально или для ограниченных категорий рабочих: например, в предыдущем разделе мы увидели, как он связан с режимом “Кремниевой долины”. Вообще условия наступления такого режима определяются господствующим характером труда: когда стоимость создаётся в продукте, производство которого является в некотором роде “простым”, то капитал делает акцент на количестве рабочей силы, а её человеческое качество роли не играет. Поэтому режим сверхэксплуатации вплоть до задействия рабского труда обретает новое вдохновение в неолиберализме, для которого характерна такая вещь, как запланированное устаревание, быстро портящиеся вещи и пр.

Но и в этом случае режим сверхэксплуатации также не доказывает враждебности или ненужности репродуктивного труда для капитала. Когда рабочая сила восстанавливается даже в хиреющем виде, для этого тоже нужен какой-то репродуктивный труд. Так, даже в начале XX в. Коллонтай писала о двойном бремени женщин-работниц: 

“Не успев разогнуть спину после фабричного станка, женщина принуждена браться за кропотливую домашнюю работу… Ноют усталые члены, опускается отяжелевшая голова… Но нет отдыха для профессиональной работницы-матери.”¹²

В фильме “Айка” уборщица ветеринарной клиники, мигрантка из Узбекистана живёт в подсобном помещении вместе с маленьким сыном, за которым ухаживает между уборками; мать Фудзиёси в “Онидзуке” на дому делает пуговицы с помощью ручного механического пресса, параллельно отчитывая непослушных детей. 

Домашняя смена в этих примерах не исчезла, а схлопнулась в одном временном промежутке с оплачиваемой работой. С точки зрения производства общественного продукта это совпадает с обычной интенсификацией труда: так же как на заводе капиталист может заставить рабочего за счёт большего напряжения мышц и концентрации за один час выдать две единицы продукции, производство которых стоит при нормальных условиях двух часов, женщина путём большего когнитивного и мускульного истощения в течение одного часа производит и товарную продукцию, и выполняет репродуктивный труд, производит товар “рабочая сила”. Относительно базового режима это может выглядеть так: 

• по умолчанию реальная рабочая неделя женщины длится 56 часов, которые делятся на 40 часов оплачиваемой работы и 16 часов репродуктивного труда; 
• пусть рабочая неделя увеличилась до 80 часов, а репродуктивный труд уменьшился до 8 часов, причём оставшиеся 80 часов уходят на сон, минимальный отдых и прочие дела, так что время на выполнение 8-часового уходового труда надо выкраивать где-то в оплачиваемое время;
• тогда в среднем в течение каждого рабочего часа женщина “производит” продукцию 1⅒ часа, включая производство товара “рабочая сила”.

Продукт времени H здесь всё также существует наряду с продуктом времени I и O (см. раздел 2.4 первой части), просто теперь они создаются одновременно, а не последовательно, путём большего износа женской рабочей силы в единицу времени.

Другой сценарий — когда дети трудовых мигранто: к остаются на попечении старших родственников в “стране исхода”. Поскольку скорее всего молодое поколение со временем тоже станет частью трудовой миграции, то это такой же неоплачиваемый труд по воспроизводству рабочей силы. Этот сценарий ещё ближе к нашей модели, но выполняется не внутри абстрактной капиталистической страны, а между метрополией и колониями: роль мужчин здесь играют работни: цы-мигрант: ки, а роль женщин — остающиеся на родине родственни: цы.

Аналогичная интенсификация труда вместе со сверхэксплуатацией имеет место и в “обычной” жизни. Во-первых, происходит “сжатие” часов репродуктивного труда в часы оплачиваемого труда, когда женщина вынуждена прикладывать больше усилий на работе при беременности. Во-вторых, то же самое можно сказать об её домашней смене, от которой её никто не освобождает. В-третьих, то же самое происходит в так называемом “отпуске по уходу за ребёнком”: поскольку женщина отчасти рожает для капитала, то для капитала же она должна и восстановиться, но это восстановление происходит параллельно с репродуктивным трудом по уходу за ребёнком. В самом названии зашита эта двойственность: это называется “отпуск”, что признаёт необходимость отдыха, но это же называется “уход за ребёнком”, что указывает на то, что в это время должна делаться кое-какая работа. В-четвёртых, часто период отвлечённости женщины от оплачиваемой работы является и периодом особо экстремального финансового провала рабочей семьи, так что на деле имеет место и классическая недоплата стоимости рабочей силы.

Дом и женское

В конце второй части мы обсуждали концепцию платы или зарплаты за домашний труд. Теперь на основе новых выводов, можно обсудить другую концепцию. В идее оплаты феминистские мыслительницы и активистки пытались привлечь на свою сторону деньги как общественное бытие стоимости/ценности и совершали этим как бы “воображаемое” обобществление домашнего труда, оставляя сам дом во главе угла как место заботы и сообщества. “Дом”, таким образом, присвоив эту общественную силу, должен был пойти в обратное наступление и выступить двигательным принципом децентрированного самопостроения нового общества. Отсюда переход от дома как специально отведённого места заключения женщины к противоположному значению, к дому как месту сопротивления по мысли белл хукс и в практике чёрных раб: ынь, которые вкладывали в понятие дома “радикальный политический жест”¹³. “Дом” далее обобщается в “акцент на малое в качестве революционного элемента”¹⁴ и феминное, “которое обитает в нём”¹⁵. Феминное, понятое как “онтологическая функция женственности”, должно дать новые логики, новые политики заботы/тепла и противостоит осваивающим логикам государства, капитала, рынка, партии, власти, всякой централизации и организации, которые являются исключительным уделом маскулинности.¹⁶ 

Эти концепции как органичная часть идей анархизма удачно легли на расцвет антиглобалистского движения в самом конце XX века и начале 2000-х годов и артикулировались в многообразных претендующих на новизну теориях “Воображаемой партии” группы Tiqqun, “магического марксизма” Энди Мэрифилда, “новом левом популизме” Шанталь Муфф и пр., которые вслед за Франкфуртской школой стремились сместить акцент с “классовой борьбы” на более фундаментальную проблему отчуждения. Именно в этом пункте лишение дома выступает как первый акт отчуждения человека, а отсюда вытекает и зеркалящий его способ борьбы: возвращение дома, низовые альтернативные формы семьи и заботы, всеобщий “исход” из капитализма. Возникает “множество экспериментов, но ни одна новая модель не становится господствующей”¹⁷. Между тем сегодня трампистские наследники южных конфедератов тоже выступают против централизации и за принцип “ненавязывания”, согласно которому каждый штат “сам решит” вопросы абортов и т-переходов, а капитал в нынешнем десятилетии сам ведёт себя как главный антиглобалист¹⁸. Эстетика cottage core перешла в эстетику tradwife.

Дело в том, что принцип “дома” как основа сопротивления родился как антипод специфической ипостаси колониального/раннего капитализма. Эта предпосылка верна: капитализм рождается как экономия политическая в противовес домашнему хозяйству и поэтому имеет тенденцию уничтожать дом. Но она же и ошибочна, поскольку “политики заботы” уже задействованы капиталом и уже работают на него, что показал нам проделанный выше анализ. Переворот в сфере ухода, победа разнообразия не могут произойти через низовые формы, потому что в отношении единого диспозитива империализма все они стоя́т лишь как, собственно, “малое”. Конечная сумма бесконечно малых величин всегда остаётся бесконечно малой величиной. Чтобы представлять из себя значение, они должны выступить как интегральное целое.¹⁹ Обществу, которое построено вокруг заботы, придётся переделывать современный андроцентричный капиталистический город. Это под силу только масштабным целенаправленным плановым мерам. Успешные и известные сегодня примеры феминистских преобразований в Карлскуге, Вене, а также проекты заботы, подобные французской “Сети социального гражданства”, хоть и родились “внизу”, но стали возможны именно как центральное направление ресурсов, когда “низовые” активист: ки смогли чего-то добиться от властей и компаний. Невозможно говорить о долгосрочных, устойчивых изменениях в сферах заботы, репродуктивного труда и гендерного равенства и игнорировать вопрос взятия власти. И наоборот: если мы отказываемся признать необходимость взятия власти, следует признать, что мы не стоим на стороне долгосрочных коренных изменений. "Взятие власти" я здесь используют в первую очередь как зонтичное понятие, а не буквально. Другими словами, локальное, чтобы не стать фашистским локальным, должно само к себе предъявить требование быть ключём, открывать путь к универсальному.

Анонс

Следующая часть будет последней. Мы интегрируем все развитые до сих пор теоретические построения, сформируем завершённую политэкономическую основу уже реальной современной картины стеклянного потолка, гендерного разрыва оплаты труда и феминизированных отраслей труда и сделаем окончательные выводы для социализма в части репродуктивного труда и инфраструктуры семьи.

Примечания

[1] Следствие не обязательное, но я беру его для простоты, чтобы норма эксплуатации рабочей: й-мигрант: ки формально-денежно была равна 200%.

[2] Хотя, как ни странно, он в то же время реализован в том смысле, что раз дано капиталистическое общество, то предполагается, что рабочие-мигрант: ки работают на таких условиях, потому что сами согласились на них. Другими словами — сами оценили так стоимость своих рабочих сил.

[3] О простом и сложном труде см. “Капитал”, том 1, гл. 1, п. “Двойственный характер труда”, https://www.marxists.org/russkij/marx/1867/capital_vol1/08.htm.

[4] Сара Джаффе, “Дорогие коллеги”.

[5] См. также замечательную статью Дж. Комароффа “После труда”, https://t.me/marxismct/13782.

[6] См. “Женщина, раса, класс”, гл. 13, https://pub.wikireading.ru/150051.

[7] “Положение рабочего класса в Англии”, https://www.marxists.org/russkij/marx/1845/working_class_england/index.htm.

[8] См. “How the cost of living crisis affects young people around the world”, https://www.weforum.org/stories/2023/08/cost-of-living-crisis-affects-young-people/; В. Федюшин “Зависимое развитие и сверхэксплуатация труда”, https://gorky.media/reviews/pochemu-rossiyane-tak-bedny/.

[9] См. напр., “Капитал”, том 1, гл. 13, п. “Революционизирование крупной промышленностью мануфактуры, ремесла и работы на дому”, https://www.marxists.org/russkij/marx/1867/capital_vol1/33.htm, пп. d.

[10] См. там же гл. 4, п. “Купля и продажа рабочей силы”, https://www.marxists.org/russkij/marx/1867/capital_vol1/17.htm.

[11] См. “Противоречия капитала и заботы”, https://artguide.ru/posts/2130.

[12] См. Коллонтай, “Женщина в современном обществе”, в сб. “Чего хотят женщины”.

[13] См. А. Красильникова, “Безопасное место или тюрьма для женщин? Как феминистки переизобрели идею дома”, https://knife.media/feminist-home/.

[14] “The focus on the minor as a key revolutionary element”, см. Габриель Кун, “Anarchism, Postmodernity, and Poststructuralism”, https://lefttwothree.org/wp-content/uploads/Texts/Anarchism-Postmodernity-and-Poststructuralism.pdf.

[15] См. Левинас, “Трудная свобода”, http://filosof.historic.ru/books/item/f00/s01/z0001017/st000.shtml.

[16] См. также Яна Маркова, “Может ли подражание освобождать”, https://t.me/marxismct/13182.

[17]  С. Джаффе, “Планирование семьи. Как нам жить вместе и разделять наш труд”, https://syg.ma/@gora/planirovanie-semi-kak-nam-zhit-vmeste-i-razdelyat-nash-trud.

[18] В этом отношении, мне кажется, Томас Пинчон сделал очень показательными и красноречивыми рассуждения Майка Фалопиана в "Лоте 49", а также беседы американского республиканского правака Ленитропа и аргентинского анархиста Паскудосси: "Анархические доводы ему отчасти симпатичны".

[19] Постараюсь пояснить метафору. Складывание бесконечно малых Adx + Bdx + Cdx … является бесконечно малой величиной. Можно возразить, что интеграл как бесконечная сумма бесконечно малых, которая является конечной величиной, мог бы служить метафорой того, как тот или иной принцип жизни охватывает каждого индивида, через это охватывая всё общество. Но интеграл — это не “бесконечная сумма”, а предел интегральной суммы. Операция предела подразумевает, что результат суммирования уже предварительно схвачен в мышлении как существующее целое.