~30 мин

Комментарий

Это продолжение текста «Капитал у нас дома». Оно опирается на разделы 1.2, 2.4, 2.5 и 2.7 предыдущей части, поэтому для полного понимания того, что происходит в этой части, рекомендую начать оттуда.

Я немного изменил план публикации относительно того, что прописал во введении в предыдущей части: из выводов я перенёс сюда ту часть, которая связана непосредственно с семейной заработной платой и сформировавшегося на её фоне движения Wages for Housework.

В конце предыдущей части мы построили модель абстрактной индустриальной капиталистической страны, рабочий класс которой состоит из 5 млн женщин и 5 млн мужчин. Каждый рабочий независимо от гендера работает 40 часов в неделю на оплачиваемой работе. Если совокупная новая стоимость, которую все рабочие создают за год, равна $1.5 трлн, а год жизни рабочего обходится в $50 тыс. долларов, то остающаяся капиталу прибавочная стоимость равна

$1.5 трлн − $500 млрд = $1 трлн,

а глобальная норма прибавочной стоимости или норма эксплуатации рабочего класса равна

$1000 / $500 = 200%.

Но если рабочая сила — такой же товар как все остальные, то есть является продуктом труда, которым пользуется капитал, и если каждую неделю женщины трудятся дома ещё 16 часов для воспроизводства этого товара, то время создания совокупного недельного продукта равно

40 × 10 млн + 16 × 5 млн = 480 млн часов.

Время, продукт которого капитал оплачивает, каждую неделю при этом равно

13⅓ × 10 млн = 133⅓ млн часов.

Тогда норма присвоения времени, которая отражает реальную степень эксплутации всего рабочего класса, равна

(480 − 133⅓) / 133⅓ = 260%.

Это отражает действительную долю всего того времени, продукт которого капитал получает без эквивалента.

Семейная заработная плата

Семейной заработной платой принято называть такой размер оплаты труда мужчины-работника, который позволял бы ему содержать и детей, и жену, “освобождая” последнюю от оплачиваемой работы. С разной степенью успеха рабочие движения, фабричные инспекторы и врачи добивались законодательного закрепления этого принципа в течение второй половины XIX в. Однако наиболее плотно система семейной зарплаты связана с так называемой эпохой “фордизма” или “кейнсианства” — начало XX в. до конца 1970-х гг. в Западной Европе и США — и субурбанизацией — массовым строительством пригородного частного жилья¹.

Когда женщина уходит “в дом” и занимается исключительно домохозяйством и семьёй, её жизнь не перестаёт стоить своих издержек. Эти издержки переносятся в зарплату мужа, который становится единственным приносителем денег. Но “жизнь” в капитализме есть в первую очередь рабочая сила — способность произвести полезный для капитала продукт. Оплачивая эту домашнюю женскую рабочую силу, капитал признаёт её необходимым условием появления на рынке рабочей силы мужчины-работника и наоборот: он признаёт рабочую силу мужчины-работника в качестве результата этого условия, следовательно, в качестве продукта домашнего труда. Капитал далее предъявляет к этому труду требования умелости и соотносит издержки его содержания с тем “эффектом”, который он от него получит, рассматривает их параллельно друг с другом, следовательно, рассматривает этот труд как источник прибавочного продукта. Федеричи верно улавливает эту интенцию в словах Альфреда Маршалла об “умелой домохозяйке”,

“которая на десять шиллингов часто может сделать для здоровья и крепости своей семьи больше, чем неумелая на двадцать”².

Здесь можно сформулировать теоретическую ценность этого периода: в принципе семейной заработной платы капитал институционально признаёт разницу между рабочей силой и трудом, следовательно, между рабочей силой и продуктом труда, а значит и рабочую силу как источник стоимости и богатства.

Для нашего примера 10-миллионного рабочего класса это означает, что все женщины, 50% рабочего класса, уходят из оплачиваемой работы и занимаются только домохозяйством и семьёй. Деньги, которые в нашем “базовом” примере получали они сами, теперь должны получать их мужья. В пересчёте на единицу рабочей силы это равносильно повышению её стоимости на $1000. Если неизменными остаются производительность, интенсивность и продолжительность труда, то это увеличение берётся из прибавочного продукта. Таким образом, совокупный годовой переменный капитал остаётся прежним:

V = ($1000 + $1000) × 50 × 5 млн = $500 млрд.

Стоимость нового продукта на единицу рабочей силы остаётся прежней, но её структура меняется: вместо n = $1000v + $2000m она становится n = $2000v + $1000m. Тогда стоимость совокупного годового нового продукта 5 млн рабочих теперь становится равной

N = $3000 × 50 × 5 млн = $750 млрд,

а совокупная годовая прибавочная стоимость уменьшается:

S = N − V = 750 − 500 = $250 млрд.

Вместе с ней уменьшается норма прибавочной стоимости:

e = $250 / $500 = 50%.

Вместо 200% норма прибавочной стоимости стала 50%.³ Мы видим падение производительности труда как с точки зрения капитала, так и с любой другой точки зрения.

На деле норма прибавочной стоимости может быть несколько выше. Переменный капитал на единицу рабочей силы будет меньше, чем $1000 + $1000:  семья будет покупать потребительские товары в менее готовом виде, поскольку доводить до этого готового вида их будет домохозяйка путём затрат собственного труда, а значит семье нужно меньше денег, ведь товары меньшей готовности будут более дешёвыми. По той же причине, ожидаемо, деградируют некоторые детские учреждения, например, ясли, и места общепита — их задачи выполняют домохозяйки, и включать их стоимость в переменный капитал не нужно. Но вычеты из переменного капитала, которые могут дать эти факторы вместе взятые, едва ли смогут компенсировать капиталу уменьшение нормы прибавочной стоимости. Дело в том, что благодаря концентрации, организованности и профессионализации временны́е издержки этих продуктов и услуг на аутсорсных предприятиях несравнимо меньше тех издержек, в которые они обойдутся отдельной изолированной домохозяйке. Даже если стоимость содержания такой рабочей семьи уменьшится с $2000 до $1800, норма прибавочной стоимости вырастет лишь до 67%, но и это весьма высокая оценка. Поэтому уменьшение издержек на переменный капитал при переходе к семейной заработной плате и соответствующую этому компенсацию капиталу оставим в стороне.

Итак, возмещением “разрушенного” общественного ухода займётся теперь домохозяйка в “освободившиеся” от работы 40 часов⁴. Сколь малыми будут выше описанные вычеты из переменного капитала, столь же большими будут трудовые издержки жены-матери при подготовке рабочей силы. Продолжительность её новых обязанностей может оказаться равна 40 часам, а может оказаться меньше или больше. Соответственно этому не изменится, уменьшится или увеличится норма присвоения времени. Сильвия Федеричи считала именно домашнюю работу собственно капиталистической эксплуатацией, сделавшей возможным капиталистическое накопление и подготовившей переход к производству относительной прибавочной стоимости. Чтобы разобрать этот аргумент, возьмём результат в пользу Федеричи: примем, что реальный рабочий день домохозяйки растягивается за пределы 40 + 16 = 56 часов. Это и правда держит за собой определённый “моральный” резон, поскольку “дом” теперь стал местом полной занятости женщины и её исключительной сферой, так что досуг на этой её “неработе” по определению не предусмотрен. Допустим, время домашнего репродуктивного труда теперь составляет 80 часов в неделю. Совокупное время, в течение которого производится общественный продукт одной недели, включая рабочую силу мужчин, тогда будет равно

40 × 5 млн + 80 × 5 млн = 200 млн + 400 млн = 600 млн часов.

Из них капитал оплачивает продукт всё тех же 133⅓ млн часов, если содержание рабочей семьи стоит $2000. Тогда глобальная норма присвоения времени увеличится и составит

(600 − 133⅓) / 133⅓ = 350%.

Раз увеличилась норма присвоения времени, должны ли мы, следуя логике Федеричи, сделать вывод о том, что переход к этому положению выгоден для капитала? Другими словами — что этот рост отражает логику капитала как такового, рост собственно капиталистической эксплуатации рабочего класса. Нет. Это правда, что капитал в рассматриваемой ситуации получает без эквивалента бóльшую часть совокупного овеществлённого рабочего времени, включая то, которое овеществлено в товаре “рабочая сила”, чем в базовом режиме. Но дело в том, что сам этот общественный продукт здесь производится не при общественно необходимых условиях, даже если эти условия установились во всём рассматриваемом обществе. Норма присвоения времени не отражает глобальную норму эксплуатации. Капитал “знает”, что объективно эти условия стóят меньшего времени, и именно поэтому, как писал Маркс, женский, и затем детский, труд становится “первым словом капиталистического применения машин”⁵.

Теперь спрашивается: раз капитал согласился на семейную зарплату, то как в этих обстоятельствах он может вернуть себе норму прибавочной стоимости 200%? Удлинение рабочего дня — невозможно, раз даны сильные профсоюзы. По мере машинизации производства капиталист и сам теряет надобность в увеличении рабочего дня: так, Генри Форд, будучи одним из авторов принципа семейной заработной платы, продвигал и сокращение рабочей недели до 40 часов в США. Интенсификация труда также либо невозможна, либо даст несущественные результаты с точки зрения увеличения прибавочной стоимости. 

Остаётся повышение производительности труда. При фиксированной продолжительности и интенсивности, производительность труда влияет на норму прибавочной стоимости с двух сторон:

1. Рост производительности труда в сфере предметов потребления рабочего класса уменьшает издержки на переменный капитал. Тогда при неизменной стоимости нового продукта на единицу рабочей силы её структура меняется так, что увеличивается доля прибавочной стоимости, например, от $1000v + $2000m к $500v + $2500m, поэтому увеличивается отношение m / v. Это называется производством относительной прибавочной стоимости⁶.
2. В контексте империалистической конкуренции держав производительность труда в сфере средств производства тоже способна повысить норму прибавочной стоимости как сверхприбыль отдельных или монополистических капиталов, которые, используя более передовые методы производства, могут продавать продукт по мировой стоимости или чуть ниже её, но выше своей индивидуальной национальной стоимости.⁷ Монополия позволяет пользоваться этим источником достаточно долго. Поэтому период семейной зарплаты, фордизма и кейнсианства так тесно связан с двумя мировыми войнами, планом Маршалла для Европы, перехватом Соединёнными Штатами британских и французских колоний, давшими пространства новых рынков, противостоянием с советским лагерем, которое поддерживало военный заказ и т. д.

Итак, может ли производительность труда вернуть капиталу норму прибавочной стоимости? Мы можем попробовать поверить в то, что при "освобождённой" от работы жене-домохозяйке рабочий-мужчина будет настолько классно отдыхать, и производительность/интенсивность его труда так взлетит, что он вернёт капиталу и 200, и 300% нормы прибавочной стоимости. Такое предположение принимает Федеричи. Но, как сообщает Перес, увеличение оплачиваемой занятости женщин не связано с увеличением домашней нагрузки у мужчин⁸. Значит можно предположить обратное: когда занятость женщины уменьшается, мужчины не особо освобождаются от домашней нагрузки, поскольку она изначально для них была минимальной. А значит, наконец, это не должно влиять прямо на их отдых. Федеричи пишет, что переход к тяжёлой промышленности требовал интенсификации труда. В свою очередь интенсификация труда требовала “менее хлипкого, менее склонного к болезням рабочего”. Это, говорит Федеричи, заставило капиталистический класс создать “новую стратегию воспроизводства”, “увеличив мужской заработок и отправив пролетарских женщин по домам”, благодаря чему работник трудился более интенсивно и “сам воспроизводился более качественно”.⁹ Но параллельно с США — домом “семейной зарплаты” — существовал СССР, который развивал тяжёлую промышленность космическими темпами, догоняя Штаты, и сделал это без отвлечённой от оплачиваемой работы жены-домохозяйки, хотя и с внутренней пропагандой гендерных ролей жены и матери, что вполне соответствует неопатриархальному режиму. Поэтому предположение о существенном росте производительности труда обхоженных рабочих-мужчин мы откинем. 

Остаётся надеяться на науку, на творческую силу ума рабочих-мужчин, комбинирование их труда и пр. Но все эти факторы не связаны с изгнанием женщин с оплачиваемых работ, и их можно задействовать и с рабочими-мужчинами, и с рабочими-женщинами, и с комбинированным рабочим персоналом. Таким образом, при прочих равных условиях семейная заработная плата представляет для капитала сплошные потери.

Тем не менее есть обстоятельства, которые могут облегчить капиталу соглашение на семейную заработную плату. Таким обстоятельством является “первоначальная” норма прибавочной стоимости, как если бы оба взрослых члена нуклеарной семьи работали. В нашем примере норма прибавочной стоимости упала с 200% до 50%, то есть как 4 к 1; если бы исходная норма прибавочной стоимости была 300%, то при семейной зарплате она упала бы до 100%, то есть как 3 к 1; если бы исходная была 400%, то новая — 150%, то есть как 8 к 3 (~2.667). Чем выше “первоначальная” норма прибавочной стоимости, то есть чем сильнее развита относительная прибавочная стоимость, тем меньше капитал относительно теряет от перехода к семейной заработной плате, хотя эти потери всё равно огромны. Поэтому Федеричи сильно преувеличивает, когда называет семейную заработную плату с женой-домохозяйкой “основным элементом перехода от абсолютной к относительной прибавочной стоимости”¹⁰. В главе 6 своего “Патриархата заработной платы” убедительных доводов к этому она не приводит. Наоборот, относительная прибавочная стоимость должна быть налицо, чтобы создать хотя бы “физическую” возможность для перехода к семейной зарплате: если бы в “базовой” модели норма прибавочной стоимости была 100% вместо 200, то в семейной зарплате она упала бы до нуля, и капитал не мог бы позволить себе такую роскошь как рабочий-мужчина-глава-семьи. Мы имеем дело, наоборот, скорее с формальным подчинением труда капиталу, а не реальным, как утверждает Федеричи, потому что по содержанию это тот же домашний изолированный труд, но поставленный на службу капиталистического производства, а именно производства товара “рабочая сила”.

В случае, если относительная прибавочная стоимость, как предварительное условие, отсутствует, модель закрытых дома жён-домохозяек тоже возможна, но тогда она проходит по сценарию Талибана/Галаада¹¹: домохозяйства недополучают катастрофическую часть необходимого дохода, общество разрушается и декапитализируется, увеличивается рабочий день мужчин в форме подработок и нескольких работ, значительная часть суммарного труда овеществляется в частном мелкоремесленном продукте и самообеспечении. Но в контексте мирового рынка может статься и так, что и у низкопроизводительной страны окажется ресурс для оплаты такой роскоши, как жена-домохозяйка. Таким ресурсом является дифференциальная рента — форма сверхприбыли, которую страны или группы стран могут извлекать из рынка благодаря продаже природных ресурсов, добываемых при специфически хороших условиях¹². Тогда получаем сценарий Ирана¹³.

Но теперь мы должны рассмотреть и другой момент. Дело не просто в том, что капиталу количественно “не хватает” половины населения, отсутствие которого можно компенсировать повышением производительности труда, и вопрос сводится лишь к тому, возможно или невозможно такое повышение производительности. Дело в качестве общества, которое стоит за явлением семейной заработной платы. Общество мужей-рабочих и жён-домохозяек как бы “имитирует” общество независимых товаровладельцев/непосредственных производителей, идиллическое хозяйство пуританских отцов-основателей на более высокой социально-технологической основе. Каждый man выступает здесь не как владелец одной лишь своей способности к труду, но как хозяин, как владелец своей собственной домашней экономии¹⁴. Множество раздробленных мелких производителей всегда проиграет интегрированному обществу развитого разделения труда, поскольку отсутствует движение, обмен идеями, опытом. И хотя в случае семейной зарплаты мы имеем дело с обществом развитого разделения труда на промышленном базисе, но, выставляя себя в качестве общества отдельных хозяев-производителей, оно отказывает себе в степени интегрированности и накладывает соответствующие ограничения на своё развитие. Поэтому, как пишет Кристен Годси в своём “Сексе при социализме”, американский правящий класс, схватившись за голову после запуска Советским Союзом первого искусственного спутника, в попытках понять причины своего торможения сам пошёл на слом гендерного разделения труда в семье. 

“Запуск советского спутника в космос в 1957 г. заставил американских лидеров пересмотреть свои взгляды на сохранение традиционных гендерных ролей. Их испугало преимущество социалистических стран в технологическом развитии, достигнутое двойной силой интеллекта их граждан…”¹⁵

В 1958 г. правительство приняло Закон об образовании в целях национальной обороны, который открыл девушкам возможности изучать математику и естественные науки. В 1961 г. Кеннеди подписал Указ № 10980 о комиссии по изучению положения женщин в интересах государственной безопасности, которая “заложила основы будущего женского движения в США”¹⁶, а с 1955 по 1965 гг. правительство финансировало масштабное исследование “Женщины в советской экономике”, по итогам которого тогдашнее положение белых цис-женщин в США было признано растратой их способностей¹⁷. Конкуренция СССР и США с точки зрения института семьи вообще может быть поэтому рассмотрена как борьба нашей “базовой” модели двух работающих родителей и системы семейной зарплаты, “неопатриархата” и пары рабочий/домохозяйка. Исторически мы уже знаем о победе Америки, но это не победа её модели семейной зарплаты. Наоборот, Соединённые Штаты вышли победителем потому что, во-первых, имели гараздо более высокую, чем русская/советская, начальную производительность труда и, во-вторых, перешли от семьи рабочих мужей и изолированных домохозяек к семье двух работающих родителей.

Таким образом, система семейной заработной платы не является фундаментальным свойством капиталистического способа производства и не производит больше ценности для капитала, а может быть только результатом уступки капитала перед преходящими обстоятельствами. Ошибка Федеричи, движение Wages for Housework и других американских феминисток 2-й волны состояла в том, что при построении своей критики капитализма они особое его состояние приняли за нормальное.

Оплата домашней работы

Проанализировав систему семейной заработной платы, мы теперь можем проанализировать требование оплаты домашней работы, выросшее в феминистком движении в контексте этой системы, когда она господствовала в странах западной Европы и Северной Америки.

Идея оплаты женщинам репродуктивной работы остаётся предметом современных внутрифеминистских дебатов. Раз репродуктивный труд создаёт продукт, которым пользуется капитал, должен ли он оплачиваться? Есть ли политэкономическое основание, “обязывающее” капитал это делать? Выше мы выяснили, что домашний труд противостоит рабочей женщине как прибавочный труд, поскольку он выполняется сверх эквивалента её рабочей силы, не является её естественной потребностью, и его результатом пользуется капитал. Поэтому вопрос об оплате домашнего труда следует рассмотреть в той же плоскости, что и вопрос об оплате рабочим прибавочного труда.

В социалистическом движении были такие ветви, которые поднимали вопрос о “неурезанном трудовом доходе”, что по сути означало оплату прибавочного труда: Ф. Лассаль¹⁸, близко к этому стоял П.-Ж. Прудон, похожие идеи в ходу и сейчас. Но социализм — это не движение за превращение прибавочной стоимости в зарплату, хотя безусловно он предполагает расширение границ того, что входит в понимание “непосредственных потребностей”. Нет такого основания, согласно которому капитал обязан рабочему что-то, кроме эквивалента рабочей силы. Это же применяется и к оплате домашней работы: требование может быть актуальным в определённых политических обстоятельствах, но не является коренным, если речь идёт о преобразовании всего общества. Оплата домашней работы в смысле оплаты рабочей силы домашней работницы в системе заработной платы уже произведена через зарплату мужа. Как бы парадоксально это ни звучало, но "справедливость" в смысле эквивалентного обмена здесь уже установлена.

С другой стороны, домашнюю трудовую смену можно рассмотреть как сверхурочную работу, так что она имеет право быть оплаченной как и любые другие сверхурочные рабочие часы, хотя бы в размере почасового МРОТ. Этот довод можно принять. Однако с оплатой домашней работы возникает и другая проблема. У постсоветских стран и стран, испытавших сильное влияние социал-демократии, фактически уже есть опыт оплаты домашней работы в виде более раннего выхода на пенсию для женщин при прочих равных условиях. Количество работы, выполняемой женщиной в течение трудовой жизни, больше работы, выполняемой мужчиной, так как включает репродуктивный труд. Выходя на пенсию, например, в 55 лет, вместо 60, женщина начинает получать “выплаты” за этот труд. Причём не важно, достаточна или нет пятилетняя пенсионная выплата для возмещения трудозатрат женщины в течение предыдущих десятков лет — представим, что пенсию назначают в момент замужества или с рождения. Это в любом случае ставит женщину в странное положение: как только вам в свидетельство о рождении или паспорт поставили букву “Ж”, вместе с ней вам в будущем уже назначили и денежный эквивалент для компенсации репродуктивного труда, вне зависимости от того, будете вы им заниматься или нет. Но раз эквивалент назначен, то его надо отработать. Это также подпитывает бытовую болтовню о “женских привилегиях”. Всё то же самое перенесётся и на оплату домашней работы. 

Чтобы обойти эту проблему, Федеричи предлагала рассматривать плату за домашнюю работу как “политическую перспективу”, которая не сводится к буквальному получению денег, а должна высветить невидимые отношения эксплуатации и декларировать разрыв с домашней работой как атрибутом “женской природы”.¹⁹ Вместе с другими феминистками из “партии оплаты” Федеричи объявила это “единственной революционной перспективой”, а женщин-домохозяек — особым, последним абсолютно эксплуатируемым “подклассом” рабочего класса, от которого капитал получил “чертовски много неоплачиваемой работы”.²⁰

Выше, рассматривая “семейную заработную плату”, мы увидели, что это утверждение формально верно. Но, сравнивая её с “неопатриархатом”, мы также увидели, что тот же результат — готовую к процессу труда совокупную общественную рабочую силу — капитал может получить с меньшими издержками. Громкость этих заявлений была обусловлена узостью изначально взятой перспективы — специфически белоамериканского среднеклассового пост-депрессионного и послевоенного уклада, который распространился частично на западную и северную части Европы.

Конечно, женщины-домохозяйки могут действовать как сознающая себя часть рабочего класса, в чём мы убеждаемся на примере знаменитого “Женского выходного” в Исландии 1975 года. Та забастовка женщин, прекративших на один день выполнять свои “домашние обязанности” и остановивших этим экономику страны, может служить и ответом Анжеле Дэвис, которая, полемизируя с “партией оплаты”, утверждала, что “только на работе женщины могут объединиться со своими сестрами и братьями и бросить вызов капиталистам на производстве”.²¹ Не только на работе. И всё же забастовка исландских женщин остаётся едва ли не единственной в своём роде и произошла не благодаря, а вопреки тем имманентным препятствиям к объединению, которые присущи любой надомной работе, включая и труд домохозяйки. Идея оплаты домашней работы, даже как “политическая перспектива”, родилось в специфическом контексте 1970-х годов на Западе, там же ей и следует остаться. 

Понимая проблематичность требования оплаты домашней работы, другие экономист: ки смещают фокус на повышение видимости домашнего труда посредством его учёта в экономических счетах, например, как доли ВВП, поскольку он создаёт стоимость. Можно встретить, например, такое высказывание: 

“34.3 трлн рублей стоит труд женщин по дому. Это почти пятая часть ВВП.”²² 

Или: 

“если бы весь неоплачиваемый репродуктивный труд в мире оплачивался, его стоимость составила бы 16 триллионов долларов (то есть треть от общей стоимости мировой экономики), и 11 триллионов из них пришлось бы именно на долю женского труда.”²³

Чтобы понять, о чём эти утверждения, нужно понять, какая логическая операция тут выполняется. Здесь домашний труд измеряется в “идеальных деньгах”, деньгах как мере стоимости²⁴ всякого продукта труда для другого. С одной стороны, это должно нам показать, сколько капитализм экономит, благодаря неоплачиваемому домашнему труду. С другой стороны, видимость женского труда достигается тем, что такой ВВП будет отражать куда более полную величину национального дохода, как результата совокупного национального труда. В качестве основания берётся то, что эту работу “мог бы выполнить кто-то еще за плату” — так называемый "критерий третьей стороны".

Критерий третьей стороны может работать, если мы остаёмся в пределах одной индустриально развитой страны или нескольких стран примерно одного характера развития и сравниваем их ВВП с учтённым домашним трудом и без. Но это перестаёт работать, если мы сравниваем сильно разные страны. Женщина в стране с неразвитыми садами и школами в отсутствие стиральной машинки может тратить на домашнюю работу 60 часов в неделю, а женщина в другой стране с детсадами и школами, машиной и посудомойкой будет тратить 16 часов. При умножении этих часов на принятую часовую оплату, например, $25, получится, что первая “создаст” больше ВВП, чем вторая. Однако такой вывод не будет иметь смысла. Первая женщина действительно трудится дольше, но она не создаёт больше продукта, так как трудится при условиях ниже общественно необходимых. Поэтому нельзя просто сказать, что она создаёт в течение часа домашнего труда эквивалент $25.

Первая ошибка в этом рассуждении состоит в непонимании общественно необходимого рабочего времени: если на общественном уровне брюки изготавливаются в течение одного часа, то работник, который делает эти же брюки в течение двух часов, создаёт в течение этих двух часов всё так же стоимость одного часа, а не двух. Так же и женщина первой страны, если рассмотреть её репродуктивный труд как услугу обществу или семье, в течение 60 часов не создаёт больше стоимости, чем женщина второй страны в течение 16 часов.

Вторая ошибка в том, что домашний труд в первой стране нельзя просто “передать кому-то ещё” в тех же условиях, в которых он организован сейчас. Передать его можно только при соответственно меняющихся условиях — так, в детском саду время на 20 детей затрачивают уже не 20 женщин, а две.

Той статистики времени репродуктивного труда, которую собирают агентства отдельных стран и международные организации, достаточно для формулирования его критики, что я постарался показать в предыдущей части. Используя такой параллельный учёт денежных и временны́х издержек, общество может сделать переоценку некоторых репродуктивных процессов. Например, если домашние задания занимают так много времени, то имеет смысл поставить вопрос о том, чтобы их упразднить. 

Анонс

В следующей части разберём режим полного аутсорса, когда в противоположность модели рабочий-домохозяйка вся домашняя работа индустриализируется.

Telegram-канал автора: https://t.me/+uSs5k0Dw3dI1OTEy.

Примечания

[1] “Пригородный образ жизни был рассчитан на гетеросексуальную нуклеарную семью и для своего успешного функционирования нуждался в том, чтобы один взрослый работал за пределами дома, а другой — в доме.” — см. Л. Керн, “Феминистский город”, гл. 1, п. “Место женщины”.

[2] См. Федеричи, “Патриархат заработной платы”, глава 6.

[3] Для большей методологической строгости картину семейной заработной платы следует разобрать с точки зрения схем воспроизводства с подразделением инвестиций (K) и продукта (P) на два больших сектора: производство средств производства и производство предметов потребления. См. “Капитал”, том 2, гл. 20, https://www.marxists.org/russkij/marx/1885/capital_vol2/21.htm. К сожалению, для изложения этого анализа здесь нет места, так как нужно было бы сначала проделать его для базового режима, и только потом — для последующих. Всё это ещё сильнее раздуло бы текст и сузило бы читательскую аудиторию, хотя результат будет тот же: вдвое уменьшившаяся стоимость нового продукта, остающийся неизменным совокупный переменный капитал и вследствие этого вчетверо уменьшившаяся норма прибавочной стоимости. Поэтому здесь нам достаточно смотреть на недетализированный общественный продукт. Я понимаю недостатки подобных “долговых расписок”, поэтому постараюсь расписать эти схемы в последующих приложениях к этому тексту, которые опубликую в открытых источниках.

[4] “Дом теперь воспринимался не просто как место для приема пищи и сна, а как пространство, полностью противоположное пространству работы, где домохозяйка (homemaker) должна была создавать комфортные условия для своих мужа и детей.” С. Джаффе, “Дорогие коллеги”.

[5] См. “Капитал”, том 1, глава 14, п. “Ближайшие действия машинного производства на рабочего”, https://www.marxists.org/russkij/marx/1867/capital_vol1/28.htm.

[6] См. там же, гл. 10: https://www.marxists.org/russkij/marx/1867/capital_vol1/23.htm.

[7] Подробнее про сверхприбыль отдельного высокопроизводительного капитала см. там же.

[8] “Невидимые женщины”, с. 105.

[9] См. “Патриархат заработной платы”, гл. 7, начало.

[10] См. там же, гл. 3, конец параграфа “О понятии труда у Маркса”.

[11] Имею в виду “Республику Галаад” из романа Маргарет Этвуд “Рассказ служанки”, который пребывал в голоде и полной международной изоляции в отличие от сериальной версии 2017 г., показывающей пример процветания и делающей внешнеполитические успехи.

[12] Об образовании дифференциальной  ренты, см. “Капитал”, том 3, гл. 38, https://www.marxists.org/russkij/marx/1893/capital_vol3/39.htm.

[13] Или Галаада в версии сериала 2017 года, который унаследовал плодородные земли и ресурсы США.

[14] “В Северной Америке государственные программы помощи в приобретении жилья превратили нас в нацию домовладельцев, привязывая работающих граждан к их ипотекам, что, по мнению многих, должно было помочь создать более консервативное и, что важно, антикоммунистическое общество” — Л. Керн, “Феминистский город”, гл. 1, п. “Место женщины”.

[15] См. К. Годси, “Почему у женщин при социализме секс лучше”.

[16] Там же. Слова самой Годси.

[17] «Обеспокоенность последних лет из-за растрачиваемых способностей женщин привела к созданию президентской комиссии по изучению их положения… Чтобы лучше использовать возможности наших женщин, важно познакомиться с иностранным опытом женского участия в труде. И здесь советский опыт особенно интересен» — из Norton T. Dodge, Women in the Soviet Economy: Their Role in Economic, Scientific, and Technical Development (1966). Цит. по Годси, там же.

[18] См. ответ Маркса в “Критике Готской программы”, https://www.marxists.org/russkij/marx/1875/gotha.htm.

[19] См. “Заработная плата против домашней работы”, https://moscowartmagazine.com/issue/104/article/2294 (Из России с VPN).

[20] Там же.

[21] См. А. Дэвис, “Женщина, раса, класс”, гл. 13, https://pub.wikireading.ru/150051.

[22] См., напр., материал  проекта “Если быть точным”, https://tochno.st/materials/stoit-rabota-rossiyskikh-zhenshchin-po-domu.

[23] С. Джаффе, “Дорогие коллеги”.

[24] См. “Капитал”, т. 1, гл. 3 “Деньги”, п. “Мера стоимостей”, https://www.marxists.org/russkij/marx/1867/capital_vol1/12.htm.