ВСЁ МОЖЕТ БЫТЬ МОТИВОМ


Стихи изменят тебя.

Олень Руни с большими сияющими рогами выходит на дорогу
в самую тёмную ночь.

И, может, в этот момент в тёмном (как будто уже подземном) городе
мы идем в магазин.

На улице нет освещения. И ты рассказываешь мне
смысл пятой свечи ханукии. А я думаю о том, что стихи
тоже часто появляются перед рассветом…

*

Стихи без надежды.
Без возможности потребления
(навсегда).

В свободном доступе.

*

Стихи на память
(на обороте старой фотографии или в школьном альбоме).
Стихи про дорогу.
Стихи для валентинок
(сейчас почему-то особенно хочу такие писать).

Рецепт хлеба моего папы — тоже записанный как стихи.

Стихи на случай
(мне кажется, я всё время такие пишу).

А в свадебном фотоальбоме мамы и папы
мама от руки записала вот такое стихотворение Рильке
(и окутала его алыми облаками из растёртой карандашной крошки):

Нет без тебя мне жизни на земле.
Утрачу слух — я всё равно услышу,
Очей лишусь — ещё ясней увижу.
Без ног я догоню тебя во мгле.

Отрежь язык — я поклянусь губами.
Сломай мне руки — сердцем обниму.
Разбей мне сердце — мозг
Мой будет биться

На встречу милосердию твоему.
А если вдруг меня охватит пламя,
И я в огне любви твоей сгорю — 
Тебя в потоке крови растворю

*

Это было первое взрослое стихотворение, которое я прочитала.
И оно, конечно, снесло мне крышу.

*

Когда я родилась, бабушка написала стихотворение, которое начиналось с таких слов:

Звёздочка наша на небе зажглась –
Девочка-Галочка у нас родилась…

*

Я хочу, чтобы стихи были доступны. Хочу, чтоб мы верили в поэзию.

Кот Борух мешает мне это писать. Он ревнует к стихам.
Он считает, что мои пальцы — только для того, чтобы он мог тереть об них свою щёчку. А не чтоб они держали ручку или печатали.
Когда он хочет, чтоб я проснулась — он громко грызёт мои любимые книги. Они всегда у меня в изголовье на боковушке дивана — и там
тоже стихи. Например, стихи Шандры. Я люблю стихи в прозе.
А ещё Вышэнский. И Роза Ауслендер. –
Всё со следами зубов Боруха.

*

Это же стыдно признаться? Люблю стихи на случай.
Мне кажется, я тоже такие пишу. Или как Гуро начинает одни из своих стихов в «Небесных верблюжатах»:

Этого же нельзя показать каждому?

*

Возникает ли искусство с той же непреложностью, которая порождает пчелиные соты, пение жаворонка и танец журавлей?

*

Я хочу, чтобы все любили поэзию.

И рассматриваю стихи, как форму сопротивления. Но при этом, когда я думаю о таком, я вижу не стихи, сложенные из вырванной с улиц брусчатки (хотя такие я тоже люблю), а Мей-Мей Берссенбрюгге под её звёздным небом Техаса. Где я никогда не была.
И как маленькая Бану Капил гуляет с дядей по Гималаям без денег.

Я так люблю её потому, что люблю, когда в стихах есть вопросы.
Я сама теперь пишу стихи из вопросов. И вижу поэзию как вопрос –
как что-то, что постепенно складывается из грязных разводов на давно не беленном потолке. Или на печке. Или как какие-то штуки из темноты. В детстве. Складывается не до конца.

*

Не люблю ловко сделанные стихи. Хотя согласна с Кристенсен, что стихи — это структуры. Но хитрые. И что «мы являемся строками стихотворения, называемого теорией Большого взрыва».

И я тоже вижу везде поэтические структуры.

Помню, как вижу стихи, когда собираю с папой металлолом
на промышленной свалке — в сплетении проводов с травой.
В узоре облупившихся красок в заброшенных цехах.
Во вздутых венках на руках моей мамы (я ещё смогу их увидеть?).
И когда Борух странными кругами ходит по комнате — может,
это тоже стихи?
И жаркое, и суп из крапивы, в которых нет ничего, кроме крапивы
и соли. Папа было когда нечего есть пошёл и собрал крапиву.

Ничего кроме крапивы… Но как вкусно!
Он это умеет.

*

Я уверенна, что мой папа — поэт.
Во сне он пишет стихи на румынском. Иногда он их шепчет.
А я их слышу.

И твои волоски в носу — тоже стихи.
И наша игра слов, когда мы уже долго живём вместе.

И то, как ты делаешь стихи мне тоже сильно нравится.
Люблю твои стихи.

И твои.

Нужно чаще так говорить. Мы так говорим?

*

Почему поэты завидуют?

*

И: почему до сих пор существует вопрос «как мне прожить на стихи?»

Дурацкий как бы, да?
Мы же всё понимаем. Но:


почему до сих пор существуют страны, где пытают поэтов?


И:

тяжёлые миксы в крови Бонни — почему они до сих пор существуют? Почему они выжили (в его стихах), а он нет? И чёрные птицы Катерины Гогу

(одна из них только что коснулась меня крылом и включила свет).

*

Ещё меня вот что волнует.

Когда я занималась исследованиями утопии, меня сильно захватывали средневековые споры о рае. Они шли в интересном ключе. Многие люди простого происхождения задавались вопросами о том, что нам сейчас может показаться странным.

Например:

Если это рай, будет ли там бесконечный пир и бесконечная еда?
А если будет, то как она потом будет выходить из тела? Можно ли там какать? И не грех ли это — какать в раю?

Или:

Когда все хорошие будут воскресать, и я тоже воскресну, то как я буду кушать и жить, если у меня сгнили все кишки?

Очень точные вопросы.

Интересно, если бы я жила во II веке, я была бы гидропарастраткой?

*

Моё первое стихотворение было про кошку Кузю.

И оно начиналось так:

«Кошку Кузю я люблю.
Все слова ей подарю!»

Мы назвали её Кузей потому что сначала думали что она не девочка. И я сама принимала роды у её мамы, Кетьки. В нашем селе, в Усть-Ишиме. Я лежала на животе под бабушкиной кроватью, в пылюке, возле картонной коробки, где рожала и ныла Кетька. И гладила её по голове.

А Кузя потом родила своих уже котят прямо у меня на голове. Пока я спала. Я почувствовала мокрое и тёплое. А утром помыла голову и пошла в школу.

Мне так важно написать здесь об этом, хотя Кузи уже давно нет.

Кузя ела вафли у меня изо рта.

*

Донна Харауэй пишет:

Все тысячи имен слишком велики и слишком малы; слишком велики и слишком малы все истории

<…>

Смертные создания могут достойно жить и достойно умереть в эпоху Ктулуцена лишь одним способом — объединив свои усилия для воссоздания убежищ…

Я больше не считаю, что поэзия — это убежище.
Я воспринимаю конкретно: наш дом, наш подвал как убежище.

У меня рядом с домом в парке есть приоткрытое дно миоценового моря.

И все люди здесь говорят со мной.

*

Я писала: воображению больно.

Я писала, что хочу писать стихи, которые будут как рейв в той церкви
в Disco Elysium.
Которые вовлекут Кицураги в танец
(для этого, конечно, не надо выбирать аватар «интеллектуала»).

Стихи, которые создают новые рецепторы, новые сенсорные системы –
такие же тоже будут? А я не буду их читать. Кто будет вместо меня?

Или стихи которые, как когда все пьяные собрались в небольшой компании и внезапно слушают «Турандот».

Такое реально?

*
…
…

в самую
тёмную

тёмную ночь перед рассветом

они убивают
беременных китов

…
…

*

Стихи, которые сильно тревожат язык.

Стихи из списков Сводеша
(всё время пытаюсь написать такие, и пока не могу удачно решить этот квест)

И я больше не пишу «Книгу упадка». Потому что мне на самом деле это не нравится.

Не пишу, что «описать — это обнять место, ситуацию письмом». Потому что знаю: есть места и ситуации, которые невозможно обнять.
И сама не всегда чувствую себя ок, когда меня обнимают.

Я читаю посты Давыда Чычкана о курдах за 2018 год как стихи.

*

Рома сказал: «Моя мама была змееустом, ты»

Ануар Дуйсенбинов написал (в «Обещании»): «Нужно создавать ритм»

Мама (и много кто ещё) говорит, что у меня есть такое свойство, что я как будто не умею обижаться. Что я легко и быстро прощаю, даже если мне наговорить или сделать какую-то дичь. Я могу уже через пару часов или пару дней уже совсем забыть об этом.

Может, это тоже как-то связано со стихами?

Мне нужно научиться обижаться, чтобы стихи стали лучше?

*

Вышэнский считал, что все поэты — крысы (щури).

Ауслендер считала: всё может быть мотивом.

Однажды я нашла на дороге берёзовую поэтическую книгу без букв.

*

Кстати, мне ок, если меня не поздравлять с днём рождения. И когда я была маленькая — мы его особо не праздновали. Поэтому мне ок в этот день просто тихо посидеть. Я люблю. Мне важно как-то иначе напоминать себе, что я существую. Или нет? Может, в принципе, это в стихах?

Однажды Рома сочинил страшную сказку на ночь:
«Буква А встретила маму. И мама ее убила. Конец»

И примерно в те же дни он сказал (собирая пазл):
«Нельзя громко хрюкать в космическом корабле»

Он сказал мне однажды:

«Мама, ты — изюм, ты — огонь, ты — плохой лев, ты — мой сын»

*

Почему, когда позже я ему читала вступление к «Это» Ингер Кристенсен, он хохотал?

*

Мне интересно, существуют ли полицейские алфавиты?
Их больше в том языке, на котором я это пишу?

А ещё: почему мы иногда прекращаем читать?

И что имел ввиду Вышенский, когда писал про «время безорганизмности»?

И отступят киты –
фонтаны над водами
и больше не сможет Луна
океаны над нами удерживать:
так разомкнется круг
и кровь вытечет из полюсов…

*

Такой момент: я не помню большинства стихов, которые мне нравятся. Но при этом чувствую их целиком. И они мне нравятся.
И я часто ошибаюсь, когда их припоминаю.

Ещё я думаю о поэзии в контексте инвазивиоризма.
Могут ли некоторые поэты ради общего блага поедать инвазивные языки?

Я думаю о тайнах клеточной мембраны (как первой телесной границы).
И о связях мембраны с поэзией.

И что все дети — палеолингвисты.

*

Я мечтаю попасть в Школу снов Элен Сиксу.

*

У меня есть своя поэтическая теория? Или нет своей поэтической теории?

Но я знаю, что у многих есть.

И что кто-то видит стихи во сне. А я однажды во сне с похмелья на вписке увидела незнакомого неопознанного жука и назвала его «Сасавка». Получается, это неологизм?