radio.syg.ma


radio.syg.ma is a community platform for mixes, podcasts, live recordings and releases by independent musicians, sound artists and collectives
Create post
Ф-письмо

Влад Гагин. Дано: тело

Ekaterina Zakharkiv
+1

they trap you in these systems that are phallic in design
because they fuck you in the mind
boy, they fuck you all the time

LIL UGLY MANE


Написать о своем теле мне захотелось, когда мы возвращались в Питер в плацкартном вагоне. Зеркала в биотуалетах — а также освещение, расстояние от тела до зеркала, которое невозможно увеличить — заставляют вспомнить слишком многое.

Было время, когда я бросал взгляд на каждую витрину, каждое стекло автомобиля, как бы сверяясь с чем-то и всегда оставаясь в проигрыше. Всякий раз я чувствовал болезненный укол несоответствия. Передвигаться в таком ритме было настолько сложно, что в какой-то момент я стал усилием воли заставлять себя не смотреться в отражения.

Помню бабушкино трюмо, зеркала в центре и на дверцах. Зеркала на дверцах можно было вертеть так, чтобы отражения уходили в бесконечность. Не знаю, что поражало меня больше: этот достраивающийся с помощью мышления не-горизонт или же собственный профиль, казавшийся профилем гуманоида, мутанта, обезьяны, кого угодно, но не человека. Продолговатый череп, толстые губы.

иллюстрации Ксении Кангиной

иллюстрации Ксении Кангиной

Как-то мы сидели с подругой у нее дома, была зима, но вспоминались летние дни: парки, вино, залив, тусовки на бордюре у бара «Хроники». В конце концов, можно ходить в одной футболке. Заикание мысли: почему же мне так некомфортно ходить в одной футболке? Даже в жару я предпочитаю накинуть легкую рубашку. По туннелю воспоминаний скольжу в детский лагерь «Фестивальный»: мне девять, мальчик Фирдавс, на несколько лет постарше, сообщает, что в этой белой футболке я выгляжу пухлым. Заявление, которое сложно принять и вообще осмыслить, потому что, кажется, раньше я вообще не думал о себе в таких категориях.

Но я буду очень много думать в таких категориях после[1]. Пик — старшие классы школы. Есть фотография из того времени, где я стою топлес. Занятия борьбой не прошли даром: я вижу кубики пресса, о которых сейчас остались только отдаленные воспоминания. Вероятно, я был в своей лучшей — с точки зрения бьюти-канона — форме, но чувствовал себя одновременно и как нелепый пухлый подросток, и как изломанная фигура с картины Шиле.

Зеркала и отсутствие прикосновения. Дурная бесконечность болезненных попыток увидеть свое тело нормальным действовала как глитч-мотив, встраивающийся в фон патриархальной грезы о чужих нормальных (и потому тоже несуществующих) телах.

Всё менялось, тело узнавало разные способы общения, училось быть уязвимым осознанно, быть красивым в своей хрупкости, но дурацкий зуд никуда не делся. Идешь в белой футболке по городу в знойный летний день — и растождествляющая пыточная машина работает.


Занятия борьбой. Раздевалки, пропахшие потом; татами; пубертатные мальчики, касающиеся друг друга, хватающие друг друга, фиксирующие друг друга в определенных положениях. Мальчики, рассматривающие тела товарищей практически рентгеновским зрением, безошибочно угадывающие зоны анормальности, несоответствия невидимому образцу.

Вся эта тактильность порой выливалась в гомоэротические игры. Один из мальчиков мог наброситься на другого, изображая, что он его трахает. Такая энергетика контрастировала с гомофобным дискурсом, царившим вокруг: ты пидор, потому что не так говоришь, не так одеваешься, не такого роста, возраста, телосложения. Ты пидор, в конце концов, потому что ты безвластен. Бедные мальчики, зажатые в казематах провинциальной школы, подпирающие стену на дискотеках в актовом зале, не умеющие любить или принимать любовь, но так жаждущие хоть какой-то любви. Любовь была недоступна.

Танец тоже почему-то был недоступен. Танцевать считалось зазорным — по крайней мере, если предварительно ты не напился блейзера. До сих пор люди говорят, что я танцую странно. Я долго учился танцевать, вылеплял заново эту естественность реагирования на ритмическое, но не знаю, получилось ли. Кажется, что я не могу отдаться танцу — я как бы озираюсь на свое тело, пребываю в вечном зазоре, оглядываюсь, будто за мной погоня. Может быть, так и есть. Может быть, слово «танец» в этом абзаце стоит заменить словом «секс».

Нет, конечно, и я был, как говорится, лодкой, отплывшей в темное, и я был, как говорится, стрижом, и я был, как говорится, жаждой, и я был, как говорится, утолением жажды.

Но как странно открывать эти континенты, места, где тебя любят просто так — и всё же одергиваться иной раз, случайно заметив, что лицо подруги напоминает лицо услужливой хостес, а сам ты двигаешься, как изможденный завоеватель, т.е. пытаешься превратить разомкнутый мир в то, что тебе обещали.

Вот что еще более странно: так много написать о политико-онтологических тупиках и забыть упомянуть об истории своего тела, думать, что эти вещи не так важны, как отсутствие основания или трагическая заброшенность в мир.

До того, как увидеть свое отражение в биотуалете поезда, едущего в Питер, я простудился. Пару дней спал, ел и страдал, пока Кирилл работал, а Оля ходила в кино, еще не догадываясь, что их ждет схожая участь несколькими днями позже. Оказавшись на своего рода плато перед выздоровлением, я вышел из дома в брюках и футболке. Солнечный день, конец августа. Можно думать об иммунном ответе, вирусах, всех этих загадочных процессах, которые почему-то легче всего представлять в виде внутренних вихрей.

Можно чувствовать себя живым, быть странным игривым животным, чудом выскользнувшим из лап куда как более стремной болезни, чем эта простуда.

Тело конкретно, но его границы неопределимы: оно протяженное, то сливается с окружающей средой, то замыкается на себе или локализованной части себя. Социальное порой структурирует мышление таким образом, что оно загоняет тело в затхлую нору предписаний. Сейчас кажется невероятным, что какие-то области головы удалось деколонизировать — или же им самим захотелось чего-то другого.

Им захотелось танцевать, как обезьяна, вместе с друзьями где-то на окраине города. Главное — не оглядываться, а то увидишь родственников, отмечающих что-то под звуки государственного телеканала. Родственники множатся в пространстве общего горя, но это уже (не)совсем другая история.


*

После того, как я отправил этот текст на почту Ф-письма, я стало испытывать странные чувства. Возможно, этот текст не должен быть опубликован, само его появление в журнале — что-то вроде вывернутой миграции. Тело, выросшее как мужское, напечатало микро-историю себя и отправило эту историю в журнал, ориентированный на разработку и репрезентацию феминистских способов писать и мыслить. Так почему это тело, публикуясь на Ф-письме, чувствует себя вне закона?

Дело в том, что я сопротивляюсь: представленные в тексте линии ускользания из мест патриархальной социализации не должны становиться успокоительным елеем. Борьба за иные территории еще в самом начале. Мое (уже не только)мужское тело продолжает подвергаться насилию и воспроизводить практики, связанные с насилием. Дорожки сексуализации этого тела, символические каналы, по которым движется наслаждение, проложены в рамках довольно тривиальной и довольно удушающей географии. Иногда я чувствую, говорит мое тело, себя в странном разрыве между положением угнетенного и угнетателя, женщины и мужчины, животного и мыслителя. И хотелось бы, чтобы этот разрыв, это пограничье, расширилось — как пространство риска и эксперимента, как плато вопросов, как перекресток политики.

Я благодарен редакторскому коллективу Ф-письма за возможность быть странным гостем, за открытость — то есть самую рискованную и, вероятно, самую необходимую предпосылку для такого рода политики, которая порой мне снится.



[1] Здесь речь не идет о событии, запустившем травматическое, но, скорее, нечто должно было случиться, чтобы порождающие механизмы реальности, включающие в себя социальную схему, какой-то узор, предвосхитивший болезненную реакцию, заработали. Может быть, этот узор состоит из косых взглядов бабушек во дворе, фразы из популярного в то время сериала, диалога матери с подругой и т.д.

Влад Гагин. Родился в Уфе, живет в Санкт-Петербурге, закончила филфак СПбГУ. Стихотворения публиковались в журналах «Новое литературное обозрение», «Греза», «Цирк “Олимп»» + TV», «Флаги», «Артикуляция», «Сноб», «НЕЗНАНИЕ» и др. Один из редакторок проекта Stenograme. Входило в шорт-лист премии Аркадия Драгомощенко в 2019 году. Участни_цы семинара «Красное знание». В 2020 году в издательстве книжного магазина «Порядок слов” вышла книга «Словно ангажированность во тьме».

Subscribe to our channel in Telegram to read the best materials of the platform and be aware of everything that happens on syg.ma
+1

Author