Наши родители познакомились и подружились на каком-то советском курорте, когда нам было примерно по году — Сонька чуть старше. Подружились так, что, вернувшись из отпуска, сняли на Карельском перешейке домик с двумя комнатами, кухней и верандой — на две семьи. Выезжали туда на целое лето, в остальное время — по выходным и на каникулы, благо матушка моя и Сонькин папа были преподавателями, мама — школьным, Сонькин — вузовским, да и бабок с дедами хватало с обеих сторон.

Родителям не было до нас особого дела, они были молоды, веселы и заботе о детях предпочитали разговоры, шашлыки, песни под гитару и ночные посиделки с неизменным сухарём и обсуждением новинок самиздата. Зимой веранда домика снаружи закрывалась и использовалась как лыжный склад и наш с Сонькой туалет — там было не настолько холодно, чтобы дитятко простудилось, сидя на горшке, но и не настолько тепло, чтобы использовать веранду как жилое помещение. Годам к двум Сонька уже болтала без умолку. Однажды мы сидели рядышком на наших горшках и она рассказывала мне какую-то очередную свою фантазию. Родители о нас забыли, и торчали мы там уже довольно долго. Не прекращая лопотать, Сонька наконец встала, осуществила гигиеническую процедуру, натянула колготки и штаны и уставилась на меня. — Лёха, ты чего сидишь? Я не знал, чего я сижу, я просто внимательно её слушал. Зная, что изъясняюсь я преимущественно междометиями и жестами, Сонька коммуницировала со мной в режиме «вопрос — ответ да/нет». — Ты покакал? Я кивнул. — Так чего сидишь? Попу вытирать не умеешь? Попу вытирать я умел, а вот с ответом на такой сложный вопрос не справился и поэтому продолжал сидеть болваном. — Понятно. Сейчас. Сонька была крупнее и сильнее меня — умелым жестом она обхватила меня поперёк пуза, задрала задницей кверху, сделала то, что было нужно, виртуозным движением вправила меня в штаны, и мы отправились восвояси. Я был совершенно восхищён! Вообще она была для меня чем-то вроде полубога — если бы я тогда знал, что такое самооценка, то этой самооценке бы не поздоровилось, но я не знал, и поэтому Сонькины жизненные познания, умения и феерическая фантазия вызывали во мне практически священный трепет.

Наверное, именно тогда я осознал её как отдельное от меня, самостоятельное существо, и она была первым человеком, воспринятым мной как «не я», как «другое», причём удивительным и непонятным образом от меня отличное и в то же время очень похожее — только гораздо лучше. — Ладно, — сказала Сонька, — пошли лепить дракона. Слепим — он меня украдёт, а ты будешь его побеждать… — но это было уже потом, года через три или четыре.

Нашим основным занятием была игра в семью. Разумеется, преподавательскую. Дети у нас были — то ли двое, то ли трое, не помню — они исполняли роли статистов без реплик и характеров и даже не имели имён — это были просто «дети», которых нужно было иногда, не слишком часто, упоминать в семейных разговорах. Обязанности в семье были распределены довольно жёстко. Я должен был ходить за продуктами и вещами («я доверяю твоему вкусу, дорогой», — говорила жена, отправляя меня за колготками или кофточкой), водить семейный автомобиль (который непременно должен был быть у советских преподавателей) и выбирать место для отпуска («ты так много где побывал, ты же меня свозишь в Антананариву?»). В Сонькины обязанности входило приготовление еды из принесённых мной продуктов и культурный досуг. — Не стой долго в очереди, милый, ты же знаешь, как я скучаю без тебя? — кричала мне Сонька вслед, когда я отправлялся в магазин. Я отходил за ближайший куст и там «курил», высчитывая правдоподобное, но не опасное для семейной идиллии время — задержаться надолго — нарушить идиллию, вернуться слишком быстро — нарушить игру. Как правило, я справлялся. Культурный досуг заключался в посещении тут же на ходу придуманных выставок, концертов и музеев, их обсуждении, а также в разговорах о профессиональной деятельности — о радивых и нерадивых студентах, их бедах, провалах, удачах и достижениях. Радовались, когда нашим подопечным что-то удавалось, и горевали об их неудачах. Мы знали, что супружеская пара должна целоваться и спать вместе. Поцелуи были вынужденной данью игре — нам это совершенно не нравилось — мокро и непонятно зачем, а вот вместе спать — нравилось очень. Родители с удовольствием нам это позволяли — мы сами друг друга укладывали, не доставляя им никаких хлопот, могли шептаться, пока сон не сморит, и просыпаться, как настоящая семья — вместе, в одной кровати, радуясь тому, что игра так долго продолжается.

Родители продолжали дружить, обрастать новыми друзьями и знакомыми, а их отпрыски пополняли детскую компанию. Друзья поневоле, мы тогда не заморачивались всякими психологическими совместимостями и прочей ерундой и в целом отлично проводили время. Соньку в компании не особо любили — была она высокомерна и заносчива и пыталась руководить всеми, но получалось это у неё только со мной — память о крепкой руке, держащей меня над горшком, прочно сидела где-то в глубинах моего подсознания, да и опыт мужа и отца не располагал к конфликтам — я предпочитал договариваться. Ужас от одной только мысли, что в наших с Сонькой отношениях может что-то расстроиться, делал меня довольно смелым, хотя это и не было мне свойственно. Наиболее частыми в её лексиконе были слова «хочу», «не хочу» и «сейчас». Компания даже попробовала вести им счёт, чтобы не голословно предъявить Соньке её необоснованные претензии на престол и настойчиво предлагала мне включиться в сбор статистики. — Считайте сами, — отмахнулся я, — мне это неинтересно. — А что тебе интересно? Тили-тили-тесто, жених и невеста? — заверещала братия. Вошедшая в этот момент в комнату Сонька взяла меня за руку. — Пошли. Сейчас выпал снег и я хочу лепить дракона. А с этими дураками — не хочу. Ты идёшь?

* * *

Почти все мы, как только зависимость от родителей уступила место эфемерной подростковой самостоятельности, разбежались, и в дальнейшем встречались уже исключительно на похоронах — сначала наших родителей, а потом и друг друга. С Сонькой мы встретились, когда я находился в процессе плавного перехода от первой жены ко второй, а она, забросив на какое-то время столь необходимый ей процесс обучения, пустилась во все перипетии альпинистского экстрима.

Возвращаясь из альплагеря «Шхельда» гордыми обладателями значков «Альпинист СССР», мы с приятелем были невероятно обрадованы появлением в нашем купе девушки с рюкзаком. Ещё больше я обрадовался, узнав в ней Соньку. Всю дорогу до Питера мы с корешом заливали ей про голубые дали, про то, как мы покоряли семитысячники Кавказа и всё такое. На подъезде к городу Сонька потянулась за курткой, провисевшей всю дорогу на вешалке купе, и мы успели заметить прикреплённый к лацкану значок «Мастер спорта». Не ожидая подвоха, мы дружно спросили: — А по какому виду ты «мастер»? — По альпинизму, — потупилась Сонька. Ей было очень неудобно. Уже выйдя на площадь перед Московским вокзалом, я спросил: — Увидимся? — Конечно! На телефон и давай свой, — протянула она мне блокнот и ручку.

На следующий день мы сидели в садике перед кафе «Рим», пили пиво и вспоминали общих знакомых и карельскую дачу. Дорожный конфуз мы постарались забыть как можно быстрее. Сонька рассказывала о себе — закончила универ, поступила в аспирантуру, пишет диссер, занимается альпинизмом. Я спросил: — А на скалах бываешь? — На Больших, да, тренируюсь. Я рассказал ей о своих сердечных тяжких. Сонька долго смотрела в землю, потом неохотно пробормотала: — Придурок… Я взвился. — Чего придурок? — и разразился длинной речью о несправедливости, непонимании и, главное, о нежелании понимания… Сонька погрустнела ещё и продолжала разговаривать уже скорее сама с собой… — А ведь не был, казалось… — Да твою мать, что не так? Какого хера я должен… Сонька подняла на меня глаза: — Чего ты материшься, как шлемазл? Ты никому не должен? А тебе за ради какого перепугу кто-то что-то должен?.. Ладно…, а я замуж выхожу. Такого поворота я ожидал меньше всего. — За кого? Я его знаю? — Вряд ли. — На скалах бывает? — На Малых, он в основном туда ездит. — Так и я там. Как выглядит? — Обычно. Сейчас фотку найду. Сонька покопалась в сумке и достала помятую фотографию. — Вот мы с ним. — Знаю! Игорь… Ты? С этим? Это же говно прилизанное… Сонька встала и отправилась к остановке автобуса. Догонять её я не стал, я знал, что это совершенно бессмысленно. Я тогда невероятно обиделся. «Ну какого чёрта? Моя Сонька, моя великолепная, чудесная, талантливая Сонька — и с этим чмом! Где справедливость? Где всё её пресловутое видение, аналитический ум и умение разбираться в людях? Да она просто дура! Корчит из себя неизвестно что, принцесса… А сама с этим… Всё, забудь, — говорил я себе, — она никогда не была твоей и никогда не будет, это просто глупые детские воспоминания — у каждого была такая…» «Не такая» — глумливо отвечала мне какая-то гнусная тварь изнутри.

* * *

Я стоял на остановке автобуса и дожёвывал шаверму, запивая её пивом. — Лёха, ты? — окликнули меня. Я обернулся. — Сооонь, привет, ты как здесь, откуда? — Я тут живу неподалёку, домой еду. — И я — а ты где конкретно? Она назвала адрес. Это было в квартале от меня. — Поехали ко мне, я познакомлю тебя с женой, хочешь? — Поехали, а она не будет ревновать? — Да с чего бы? Я рассказывал ей про тебя, она знает. — Представляю… Ладно, давай. — Чего пить будем? — Как что? Водку, естественно! Мы приехали ко мне. — Тань, это Соня, я тебе рассказывал про неё, помнишь? Таня помнила. — Здорово! Заходи! Татьяна. Какое-то время мы посидели втроём, потом меня начало потихоньку вырубать, и я запросился в койку. — Иди, иди, — хором ответили мне, — дрыхни, мы тут сами. Потом Сонька с мужем пригласили нас в гости к себе, потом мы их. Мы с Игорем, конечно, узнали друг друга, поудивлялись тесноте мира, выпили. Разговаривать нам с ним было не о чем, отношение моё к нему не изменилось, но — всё-таки — муж подруги, ладно, накатим ещё…

Где-то через полгода этой идиллической семейной дружбы мне позвонила Сонька. — Прости, что так поздно, я зайду? — Конечно… На улице был лютый мороз, и когда я открыл дверь, передо мной стояла совершенно заиндевевшая, деревянная Сонька. Изобразив кривую ухмылку, она достала из-за пазухи бутылку водки. — Танька дома? — Дома, спит. — Ладно, не буди… Я забрал у неё ледяное пальто, и мы прошли на кухню. — А ведь ты был прав, скотина… — и, предупредив мой вопрос, — про говно прилизанное. Я налил. Сонька выпила, нашла на столе какую-то печенюху, закусила. — Лёшка, я влюбилась, правда. В первый раз в жизни по-настоящему. Я никогда не думала, что это так бывает, я ведь в вас во всех тогда влюблялась ненадолго, а этот гад такой… был, цветы дарил, в отличие от вас, придурков, объяснялся в стихах, небо там обещал достать или Луну, не помню, что там полагается доставать? Дочка у меня от него, пять лет, ну ты знаешь, чего я тебе рассказываю… — Погоди, в кого влюбилась-то? Ты о ком? Об Игоре своём? — Вот тормоз! Да какой Игорь?! Партнёр его по бизнесу, твою мать… Андрей называется. Ни кожи ни рожи, росту в пупок дышит, башню у меня снесло к такой-то матери… Он настоящий, понимаешь? Без дураков. Живой. Я с ним ехала в машине по делам и вдруг меня как дёрнуло — можно, говорю, я тебя поцелую? А он повернулся и смотрит — ага, говорит, а я тебя… Я молчал. — Он же гондон! Почему я тебя не послушала? Почему ты меня не остановил, ты же видел всё, почему не надавал мне по рылу? Или ему… Я же у него и виноватая во всём, и должница его по гроб жизни, что он такой раскрасавец меня облагодетельствовал позвать в свою роскошную постельку, и кормит меня и поит, а я только ребёнка родила и вся моя заслуга… ссуукаа… У меня же образование дай бог каждому, я же учёный, Лёх, настоящий, всамделишный, а у меня мозга вхолостую крутится… Сонька ещё долго говорила, глядя в стол и наливая себе рюмку за рюмкой. Потом остановилась и подняла на меня глаза. — Ага, — пробубнил я, — а ты бы меня так вот прямо и стала слушать. С разбегу… — Да, и вправду… И что делать? — Ты меня спрашиваешь? — Тебя, кого мне ещё спрашивать? Я встал и обнял её. Она уткнулась лбом мне в живот и затихла. — Давай Таньку разбудим? — я просто не знал, что сказать. Соня всхлипнула. — Не надо. Зачем? Я пойду. — Куда ты пойдёшь? Ночь на дворе! Оставайся. — Где? — Здесь. Танька в комнате с мелким, а мы с тобой на кухне, как раньше, помнишь? На даче? — Ага, а утром твоя Танька порубает нас топором — от-то будет веселуха?! — Не порубает. Утром жена нашла нас на матрасе на полу — мы спали, держась за руки и накрывшись двумя пледами. — Сонь, иди в комнату, досыпай, мне этого на работу надо выпроводить.

От Игоря Сонька ушла, забрав дочку, к Андрею. Игорь повадился было ходить ко мне после работы с пивасиком, жаловаться на жизнь. Мобильных тогда ещё не придумали, на излёте была эпоха, когда завалиться в гости без звонка ещё считалось приемлемым. Однако «разговор» начинал вертеться по кругу после первых же двадцати минут — мне быстро надоел этот скулёж, и я довольно грубо страдальца выставил. Больше он не появлялся. С Андреем мы познакомились и не то чтобы подружились — мы были с ним слишком уж разноформатные, но прониклись друг к другу такой хорошей симпатией. Он был человек-феерия — энергия пёрла из него, как из электрогенератора, про таких говорят «влюблённый в жизнь». Ему было хорошо в этом мире, и он пытался сделать так же хорошо всем, с кем жизнь его сталкивала. Ездил он, точнее порхал, на убитой «Оке» — мотался на ней по всей стране, а в перерывах таскал нас по выставкам и концертам, лесам и озёрам.

Через пару лет Сонька родила сына. Андрюха был совершенно счастлив — это был его первый ребёнок — он выпихал жену на работу, запустил свой бизнес на самотёк, передав управление брату, и с головой погрузился в радости отцовства. Сонька летала. Наконец-то она могла спокойно заниматься своей наукой — ездила по конференциям по всему миру, собиралась писать докторскую. Дети подрастали под бдительным Андрюхиным оком, старшее поколение было на подхвате.

* * *

Прошла ещё пара лет. К тому времени я уже разошёлся с Танькой и жил один в полукоммуналке на Петроградской — кухня и всё остальное были общими, а вход в мои две комнаты — отдельный — с чёрной лестницы. Танька позвонила, когда я отпарковывался со стоянки у работы. — Андрей погиб. — Что? — Андрей погиб. Разбился на «Оке» своей… На похоронах Сонька, ревя мне в плечо, еле слышно прохрипела: — Таня твоя — золото. А ты — мудак недоделанный. Я не стал уточнять…

Через несколько месяцев я позвонил ей. Голос в трубке был спокойный, но какой-то не её. — Хочешь, я заеду? — спросил я. — Не надо. Лучше я к тебе. Ты не занят? — Нет. Конечно, давай. Она приехала со своей обычной бутылкой водки, сидела у меня на диване, натянув на колени свитер, неспешно рассказывала о том, что дети растут, деды с бабками помогают, друзья Андрюхины тоже. Докторскую дописывает. — Тошно, Лёх, нам было так здорово вместе… — Ну, хочешь, поживи у меня. — Хочу, — вскинулась Сонька, — а где я буду спать? — Где хочешь, вот диван здоровенный, вон кровать в другой комнате. — Я хочу где ты. — Как скажешь. Конечно. Мы допили водку, и я сбегал ещё. Допили вторую. Под конец Соньку слегка сморило, хотя она всегда и была крепче меня по этой части. Я завернул её в одеяло, подсунул под голову подушку и лёг рядом. — Утром не буди, ладно? — уже в полусне пробормотала она.

Сонька перетащила ко мне комп и целыми днями сидела, обложившись ворохом книжек, которые в два приёма были перевезены на моей развалюхе, и стучала по клавиатуре. Я приезжал с работы и шёл в магазин. Из принесённого Сонька чего-нибудь варганила, и мы садились ужинать — с водки, правда, перешли на сухое. Иногда я приносил из проката какой-нибудь фильм по её заказу и мы допоздна валялись перед монитором. Диссертация двигалась хорошо, Сонька была довольна. Оставалось написать только введение и заключение, а это, по её словам — сущая ерунда. — Получается, чёрт дери, Лёх, получается, — смеялась она. По выходным Сонька таскала меня по выставкам и музеям, а вечером мы болтали об этом, только теперь не приходилось ничего выдумывать — всё было настоящее. Однажды она спросила меня: — А почему ты один? Я удивился: — Почему один? Я с тобой. — Ну-у, это же… Ладно, я скоро закончу кирпич и надо будет до дому собираться, а то мои забудут, как я выгляжу. Смотри, сколько мокрого снега навалило, пойдём дракона слепим? — Зачем тебе дракон? — Ну не хочешь дракона, давай бегемота лепить. — Я не умею бегемота. Только дракона. — Ну, а чего тогда спрашиваешь?..

Ещё через год Сонька защитилась, почти сразу же получила какой-то очень жирный исследовательский грант на несколько лет в Европе, собрала детей и умотала. Гранты следовали один за другим, виделись мы в её редкие наезды в Питер. Она притаскивала мне чемоданы вина и сыра, мы собирались у меня на Петроградской — теперь уже втроём — я женился в третий раз — иногда вчетвером — приезжала Танька. В один из таких приездов Сонька объявила: — Ну что, други мои, я, кажется, выхожу замуж. — Почему кажется? — хором спросили мы. — Не кажется, не кажется, выхожу. — За загнивальца, поди? — Ага, за него. Бельгиец. Бенджамин, прикиньте? — Охренеть! Миллионер, надо полагать? — Не-е, обычный такой еврейский бельгийский бельгиец. Из города Хуй. — Как-как? — Да, вот так, Хуй — Huy по-ихнему. И я теперь смело могу отвечать — я уже там, только ножки свесила.

* * *

Сонька стала наведываться в Питер всё реже и реже — много работы, учёба детей, да и здоровье уже не то. Мы тусили вместе по социальным сетям, общались по скайпу. Пару раз мы с моей третьей женой Леной и собакой Олей выбирались в Европу и Сонька устраивала нам роскошные каникулы.

Осенью от неё пришла посылка. В ней была записка: «Шлю вам с Леной всякой всячины бельгийской, ей шоколаду, ясное дело, тебе вискарика ну или сами разберётесь. Картонная коробочка — для Оли. Помнишь, как она носилась по нашему бульвару?» Я достал коробку из посылки и позвал Олю. Она тут же пристучала когтями по паркету и вопросительно на меня уставилась. Открыв коробку, я поставил её перед ней. В коробке на одеяле из палых листьев с Сонькиного бульвара лежала пластиковая косточка. Оля засунула туда нос и оглушительно фыркнула. Листва разлетелась по всей кухне и Оля начала носиться, подпрыгивать и ловить листву — так же, как она делала в Бельгии, да и везде, где находила опавшие листья. Я достал телефон, снял всё это на видео и отправил Соньке, и, на всякий случай, Лене, чтобы та не особо удивлялась, придя домой. Соньке я написал — смотри, что ты наделала! Ленка нам всем головы пооткручивает, а Ленке — что мы тут отрываемся с Сониной посылкой и её ждёт вискарь с шоколадом.

Как-то сразу после Рождества у меня на телефоне высветился европейский номер. Мужской голос с сильным французским акцентом обратился ко мне по имени. — Алексей, это Бенджамин, муж Софии. Она очень хочет вас видеть. У вас есть возможность приехать, виза? Я оплачу билеты туда и обратно. — Да, да, у меня всё есть, я приеду, на когда брать билет? — Как можно быстрее. Скажите номер вашего счёта, я переведу необходимую сумму.

Аэропорт Брюсселя встретил морозом и совершенно русской метелью. Бенджамин усадил меня в машину и, подняв фонтаны снега из-под колёс, развернулся в сторону города. — Это недалеко, минут через сорок будем. — Что с ней? — Онкология. Мы замолчали.

Сонька лежала на высокой кровати, опутанная трубками и окружённая таинственной медицинской аппаратурой. Меня она узнала, не открывая глаз. — Лёоошка, — пропела она, улыбаясь, — дай руку. Я сунул одеревеневшую клешню в её сухую и тёплую ладошку. — Соонь… как ты? — Отлично. Скоро всё закончится, у тебя всё в порядке? — Да, всё нормально, младший в школу пошёл. — Здорово! Вы там не голодаете, а то по телевизору показывают чёрт-те что? — Нет, что ты, всё в порядке, это всё истерия, дели на шестнадцать. Вошла медсестра с какой-то штуковиной в руках и что-то сказала по-фламандски. — Что она хочет, — переспросил я, — она по-английски понимает? — Понимает. Судно мне дать хочет. Я подошёл к сестре, отобрал у неё штуковину и выпроводил за дверь. — Вот же дурак, ну какой же ты дурак, — причитала Сонька, почти смеясь, — Лёшка, ну какой же ты невероятный дурак… Она была совсем лёгкой — я даже не ожидал — как ребёнок. — Ладно, иди, я рада, что успела тебя повидать, у меня там ещё дети с мужем в коридоре томятся. Целуй своих… иди…

Я вышел в коридор и махнул Бенджамину — мол, доберусь сам. На улице потеплело, ветер утих и снег повалил огромными хлопьями. До самолёта оставалось ещё часов семь. Мне было чем себя занять.

Ноябрь 2014