Этот текст был составлен из (вольно пересказанных) фрагментов текста «Социальный анархизм или анархизм образа жизни: непреодолимая пропасть» Мюррея Букчина.

Этот текст также является частью Минимальной программы подготовки OSL. Первый и единственный материал в разделе "III. Ложные пути анархизма".

1. Границы современного Анархизма

В то время, когда народное недоверие к государству достигло необычайных высот в разных странах; когда власть и богатство сосредоточены в руках горстки корпораций и богачей, а миллионы людей всё больше нищают — резкий контраст, в масштабах, какого не знали со времён Великой депрессии; когда интенсивность эксплуатации всё больше вынуждает людей соглашаться на рабочую неделю продолжительностью, типичной для XIX века, — анархисты не создали ни связной программы, ни революционной организации, чтобы направить недовольство масс, которое порождает современное общество.

Провал анархистов — или, по крайней мере, многих самопровозглашённых анархистов — в деле привлечения широких кругов сторонников проистекает не только из этого чувства бессилия, которое сегодня пронизывает миллионы людей. Это в значительной степени связано с изменениями, произошедшими со многими анархистами за последние два десятилетия. Нравится нам это или нет, тысячи этих самопровозглашённых анархистов постепенно отказались от социальной сути анархистских идей в пользу яппи-персонализма[1] и нью-эйджа[2], который распространяется по всему миру и характеризует эту декадентскую и обуржуазившуюся эпоху.

В весьма конкретных терминах они больше не социалисты — сторонники либертарного общества, основанного на коммунах, — и отказываются от каких-либо обязательств перед организованным и программно последовательным социальным противостоянием существующему порядку. Всё чаще эти самопровозглашённые анархисты следуют сиюминутным стремлениям, в значительной степени исходящим от среднего класса, которые указывают на декадентский персонализм во имя своего суверенного «автономия»; на тошнотворный мистицизм во имя «интуитивизма»; на эдемское видение истории во имя «примитивизма». В действительности, сам капитализм мистифицируется многими из этих самопровозглашённых анархистов, которые представляют его как абстрактно представляемое «индустриальное общество».

Различные формы угнетения в обществе грубо приписываются воздействию «технологии», а не фундаментальным общественным отношениям между капиталом и трудом, структурированным вокруг глобально распространённой рыночной экономики, которая пропитала все сферы жизни, от культуры до дружбы и семьи. Тенденция многих анархистов считать источником зол общества «цивилизацию», а не капитал и иерархию; «мега-машину», а не товаризацию жизни; тёмные «симулякры», а не вполне ощутимую тиранию эксплуатации и материальной нужды, — эта тенденция не отличается от буржуазной апологии сокращения штатов (downsizing) в современных корпорациях как результата «технологических достижений», а не ненасытной жажды прибыли буржуазии.

2. Индивидуальная автономия и коллективная свобода

Если я глубоко не заблуждаюсь — а я надеюсь, что заблуждаюсь, — социальные и революционные цели анархизма претерпевают широкую эрозию, до такой степени, что слово «анархия» становится частью элегантного буржуазного словаря XXI века — непокорного, бунтарского, беззаботного, но восхитительно безобидного.

На протяжении примерно двух столетий анархизм — чрезвычайно эклектичная совокупность антиавторитарных идей — развивался в напряжении между двумя противоречивыми тенденциями: личной приверженностью индивидуальной автономии и коллективной приверженностью общественной свободе. Эти тенденции никогда не гармонизировались в истории либертарной мысли. В действительности, на протяжении большей части XIX века они просто сосуществовали в анархизме, основываясь на минималистской вере в оппозицию государству, а не на максималистской вере, которая представляла бы новое общество, долженствующее его заменить.

Провал анархизма в разрешении этого напряжения — в выстраивании отношений между индивидом и коллективом и в формулировании исторических обстоятельств, которые сделали бы возможным анархистское и безгосударственное общество, — создал проблемы для его собственной теории; проблемы, которые остаются нерешёнными до сегодняшнего дня.

Какими бы привлекательными они ни были — а в Соединённых Штатах эти утверждения завоевали значительное восхищение правых, которых называют «либертарианцами» (а следовало бы называть «проприетарцами»), защитниками «свободной» экономики, — эти утверждения выявляют анархизм в конфликте с самим собой. В разных терминах Михаил Бакунин и Пётр Кропоткин защищали по существу коллективистские взгляды — в случае Кропоткина, явно коммунистические. Бакунин подчёркнуто отдавал приоритет социальному над индивидуальным.

3. Необходимая критика индивидуализма

С возникновением анархо-синдикализма и анархо-коммунизма в конце XIX и начале XX века необходимость разрешения напряжения между индивидуалистическим и коллективистским течениями стала устаревшей. Анархо-индивидуализм был в значительной степени маргинализирован рабочими движениями — массовыми социалистическими организациями, — по отношению к которым многие анархисты считали себя левее.

В эпоху насильственных социальных столкновений — отмеченную возникновением массового движения рабочего класса, достигшего своего пика в 1930-е годы во время Испанской революции, — анархо-синдикалисты и анархо-коммунисты, как и марксисты, считали анархо-индивидуализм мелкобуржуазным экзотизмом. Они часто атаковали его весьма прямо, обвиняя в том, что он является капризом среднего класса, берущим свое начало в либерализме гораздо больше, чем в анархизме.

Анархо-индивидуалисты редко оказывали какое-либо влияние на зарождавшийся в то время рабочий класс. Они выражали свою оппозицию в эгоцентричных и причудливых терминах, особенно через пламенные памфлеты, экстравагантное поведение и чудаковатые стили жизни в культурных гетто fin de siècle Нью-Йорка, Парижа и Лондона. Как вера, анархо-индивидуализм в значительной степени воплощал богемный образ жизни, который проявлялся в требованиях сексуальной свободы («свободная любовь») и в увлечении новшествами в искусстве, поведении и одежде.

Во времена суровых репрессий и смертельной социальной апатии анархо-индивидуалисты оказывались на передовой линии либертарной деятельности — главным образом через участие в террористических актах. Во Франции, Испании и Соединённых Штатах анархо-индивидуалисты участвовали в актах терроризма, которые в конечном итоге придали анархизму образ зловещего и насильственного заговора. Те, кто обратился к терроризму, обычно не были либертарными социалистами или коммунистами, а были отчаявшимися мужчинами и женщинами, использовавшими оружие и взрывчатку для протеста против несправедливостей и мракобесия своего времени, якобы во имя «пропаганды действием».

Однако анархо-индивидуализм выражался в большинстве случаев через вызывающее культурное поведение. Он приобретал известность в анархизме по мере того, как анархисты теряли свою связь с живой публичной сферой.

Реакционный социальный контекст сегодня хорошо объясняет возникновение феномена в евро-американском анархизме, который нельзя игнорировать: распространение анархо-индивидуализма. В эти времена, когда даже респектабельные формы социализма отчаянно бегут от принципов, которые могли бы быть истолкованы как радикальные, вопросы стиля жизни снова вытесняют социальное действие и революционную анархистскую политику.

4. Индивидуализм как стиль жизни

В Соединённых Штатах и Англии, традиционно индивидуалистических и либеральных странах, 1990-е годы переполнены самопровозглашёнными анархистами, которые — не считаясь со своей радикальной и показной риторикой — культивируют современный анархо-индивидуализм, который я назову анархизмом образа жизни.

Их заботы об эго, его уникальности и его многообразных концепциях сопротивления постоянно подрывают социалистический характер либертарной традиции. Не отличаясь от марксизма и других социализмов, анархизм может подвергаться влиянию буржуазной среды, которой он, как утверждается, противостоит, результатом чего является рост «ухода в себя» и нарциссизма поколения яппи, которое оставляет свой след во многих самопровозглашённых радикалах.

Случайный авантюризм, личная показуха, отвращение к теории, странно похожее на антирационалистские стремления постмодернизма, празднования теоретической бессвязности (плюрализм), аполитичная и антиорганизационная приверженность воображению, желанию, экстазу и очень обращённое на себя очарование повседневной жизнью — всё это отражает ущерб, который социальная реакция нанесла евро-американскому анархизму за последние два десятилетия.

Сегодня то, что сходит за анархизм в США и всё больше в Европе, — это не более чем обращенный внутрь себя персонализм, разрушающий ответственные социальные обязательства; группа встреч, называемая обобщённо «коллективом» или «аффинити-группой»; умонастроение, которое высокомерно высмеивает структуру, организацию и вовлечённость людей; парк развлечений для юношеских выходок.

5. Постмодернистские, мистические и примитивистские идеи

Сознательно или нет, многие анархисты образа жизни цитируют «личное восстание» Мишеля Фуко как замену социальной революции, основываясь на двусмысленной и ультракосмической критике власти как таковой, а не на требованиях институционального усиления угнетённых через народные собрания, советы и конфедерации. Поскольку эта тенденция исключает конкретную возможность социальной революции — представляя её как «невозможную» или «воображаемую», — она извращает основы социалистического или коммунистического анархизма.

Запертые — как все мы находимся, в вездесущих объятиях власти, столь космической, что, если отбросить преувеличения и двусмысленности Фуко, сопротивление становится совершенно многообразным, — мы бесцельно дрейфуем между «одиноким» и «буйным». Его извилистые идеи сводятся к представлению о том, что сопротивление обязательно должно быть партизанской войной, которая всегда присутствует — и всегда терпит поражение.

Анархизм образа жизни, как и анархо-индивидуализм, презирает теорию, используя мистические и примитивистские ссылки, обычно очень расплывчатые, интуитивные и даже антирациональные при немедленном анализе. Они являются скорее симптомами, чем причинами этой тенденции к сакрализации «я», используемой как убежище от существующего социального кризиса. Однако персоналистские анархизмы продолжают использовать некоторые туманные теоретические предпосылки, которые нуждаются в критическом исследовании.

Их идеологическая линия в основе своей либеральна, основана на мифе о полностью автономном индивиде, чьи притязания на собственный суверенитет опираются на аксиоматические «естественные права», «внутренние ценности» или, на более сложном уровне, на кантовское трансцендентальное «я», производящее всю познаваемую реальность. Эти традиционные позиции проявляются в «я» или Единственном Макса Штирнера, который имеет с экзистенциализмом общую тенденцию поглощать всю реальность в себе, как если бы вселенная вращалась вокруг выбора самоопределяющегося индивида.

6. Индивидуализм, автономия и свобода

Более поздние работы об анархизме образа жизни избегали всеохватного «я», суверенного «я» Штирнера, хотя и сохраняют его акцент на эгоцентризме и склоняются к экзистенциализму, переработанному ситуационизму, буддизму, даосизму, антирационализму или примитивизму — или, весьма экуменически[3], ко всем им, в различных сочетаниях. Их общие атрибуты, как мы увидим, стремятся к эдемскому возвращению к изначальному эго, часто размытому или даже капризному и инфантильному, которое, по-видимому, предшествует истории, цивилизации или сложной технологии — возможно, даже самому языку; общие атрибуты, которые питали не одну реакционную политическую идеологию на протяжении XIX века.

Элементарно, что, несмотря на громогласное открытие Жан-Жака Руссо в его «Общественном договоре», люди определённо не «рождаются свободными», тем более автономными. Напротив, они никогда не рождаются свободными, они очень зависимы и явно подчинены чужой воле. Свобода, независимость и автономия, которыми люди обладают в данный исторический период, являются продуктами длительных социальных традиций и коллективного развития — что не означает отрицания того, что индивиды играют важную роль в этом развитии и что, в конечном счёте, они вынуждены это делать, если желают быть свободными.

Признание того, что индивиды определяют сами себя и обладают свободой воли, не требует отказа от коллективизма, поскольку известно, что те же индивиды способны осознавать те социальные условия, в которых только и раскрываются подлинно человеческие возможности. Достижение свободы зависит, отчасти, от биологических факторов (как знает любой, кто растил ребёнка), отчасти, от социальных факторов (как знает любой, кто живёт в сообществе) и, вопреки тому, что говорят социальные конструктивисты, отчасти, от взаимодействия со средой и склонностей, присущих каждому человеку, как знает любой мыслящий индивид. Индивидуальность не возникла из ничего, из существования. Как и идея свободы, она имеет длительную социальную и психологическую историю.

7. Либеральные основы анархизма образа жизни

Сегодня анархизм образа жизни находит своё главное выражение в граффити, постмодернистском нигилизме, антирационализме, неопримитивизме, антитехнологии, неоситуационистском «культурном терроризме», мистицизме и «практике» инсценировки фуколдианских «личных восстаний».

Эти современные и тщеславные позиции, почти все являющиеся результатом яппи-моды, индивидуалистичны главным образом потому, что они противоположны развитию серьёзных организаций, радикальной политики, ответственного социального движения, теоретической связности и пониманию важности четкой программы. Чёрное знамя — которое революционеры социального анархизма подняли в повстанческой борьбе в Украине и Испании — теперь становится модным «аксессуаром» для услады шикарной мелкой буржуазии.

Великий клич Первого Интернационала — который анархо-синдикализм и анархо-коммунизм поддерживали после того, как Маркс и его сторонники от него отказались, — был: «нет прав без обязанностей, нет обязанностей без прав». На протяжении поколений эти слова украшали периодические издания, которые мы должны, с точки зрения сегодняшнего дня, назвать социально-анархистскими периодическими изданиями. Сегодня это находится в радикальном противоречии с эгоцентрическим требованием «вооружённого желания», с даосистскими созерцаниями и буддийскими нирванами.

В то время как социальный анархизм обращается к народу в стремлении к революции и реконструкции общества, разгневанная мелкая буржуазия, населяющая мир анархизма образа жизни, взывает к эпизодическому бунту и удовлетворению своих «машин желания», используя фразеологию Делеза и Гваттари.

Говоря прямо: между социализмом анархо-синдикализма и анархо-коммунизма (которые никогда не отрицали важность самореализации и реализации желания) и индивидуализмом, фундаментально либеральным, анархизма образа жизни (который питает социальную неэффективность, если не чистое социальное отрицание), существует водораздел, который не может быть преодолён, если мы не отбросим полностью цели, методы и базовую философию, столь различные, которые их отличают.

8. Временная Автономная Зона (TAZ)

TAZ столь мимолётна, столь эфемерна, столь невыразима — в контрасте с государством и буржуазией, которые столь стабильны, — что «как только TAZ объявлена, она должна исчезнуть, она исчезнет и прорастёт снова в другом месте» (TAZ, с. 101). TAZ, следовательно, не является восстанием, а симуляцией, восстанием, равно переживаемым в воображении юного мозга, безопасным отступлением в нереальность. Конечно, декламирует Бей: «Мы рекомендуем её [TAZ], поскольку она может обеспечить качество восторга, не обязательно[!] приводя к насилию и мученичеству» (TAZ, с. 101). Точнее, хэппенинг[4] Энди Уорхола, TAZ — это мимолётное событие, мгновенный оргазм, мимолётное выражение «силы воли», которое в действительности является очевидным бессилием в отношении своей способности оставить какой-либо след в личности, субъективности или даже самоформировании индивида, бессилием ещё большим для изменения фактов или реальности.

У буржуазии действительно не было причин бояться этих декламаций образа жизни. С её отвращением к институтам, к массовым организациям, с её в значительной степени субкультурной ориентацией, её моральным вырождением, её празднованием мимолётности и её отвержением программ, этот тип нарциссического анархизма социально безвреден и часто является лишь безопасным выпускным клапаном для недовольства господствующим социальным порядком. С Беем анархизм образа жизни бежит от всякой значимой социальной деятельности и твёрдой приверженности долгосрочным и творческим проектам, растворяясь в жалобах, постмодернистском нигилизме и смутном ницшеанском чувстве элитарного превосходства.

Анархизм дорого заплатит, если позволит этому абсурдизму заменить старые либертарные идеалы. Эгоцентрический анархизм Бея — с его постмодернистским требованием индивидуальной «автономии», фуколдианских «предельных опытов» и неоситуационистского экстаза — угрожает сделать анархизм безвредным в политическом и социальном плане, превратив его в простую модную забаву для услады мелких буржуа всех возрастов.

9. Антицивилизационный примитивизм

Отмена технологии и цивилизации, как если бы они внутренне угнетали человечество, в действительности служит для сокрытия специфических социальных отношений, которые дают привилегии эксплуататорам по отношению к эксплуатируемым и тем, кто иерархически выше, по отношению к своим подчинённым.

Здесь следует обозначить важный и даже ключевой пункт. Из-за того, что капиталистические отношения не видны напрямую, публика не понимает, что кризисы нашей эпохи порождаются капиталистической конкуренцией. К этим мистификациям сторонники антитехнологии и антицивилизаци добавляют миф о том, что технология и цивилизация внутренне угнетающи, и тем самым ещё больше скрывают специфические социальные отношения капитализма — главным образом использование вещей (товаров, меновых стоимостей, объектов, используйте любой термин) — для опосредования социальных отношений и для производства техноурбанистической панорамы нашей эпохи.

Таким образом, вместо поиска источников современных личных и социальных патологий, антитехнология иллюзорно заменяет капитализм технологией, чем-то, что облегчает накопление капитала и эксплуатацию труда, очевидные причины роста и экологического разрушения. Для этих анархистов образа жизни, особенно антицивилизационных и примитивистов, сама история становится унижающим монолитом, который подавляет все различия, опосредования, фазы развития и социальные особенности. Капитализм и его противоречия сводятся к побочным явлениям пожирающей цивилизации, с её технологическими «императивами» без каких-либо нюансов и различий.

Антицивилизационный анархизм образа жизни является пособником капитализма, возвращая человеческий дух и его историю в менее развитый, менее детерминированный мир райского Эдема — якобы «невинное» дотехнологическое и доцивилизационное общество, которое существовало до того, как произошло «грехопадение» человечества.

Этот миф о «грехопадении» имеет свои корни в реакционном романтизме, совсем недавно в философии Мартина Хайдеггера, чей völkisch (народный) «спиритуализм», скрытый в «Бытии и времени», был позже развит в его явно фашистских работах. Это видение питается квиетистским (созерцательно-пассивным) мистицизмом — который в изобилии присутствует в антидемократических сочинениях Рудольфа Баро, с его плохо замаскированным призывом к «спасению» через «экологического Адольфа», — аполитичным поиском экологического спиритуализма и «самореализации», предлагаемых глубинной экологией.

Подобно штирнеровскому мелкобуржуазному Единственному, примитивистский анархизм образа жизни не очень заботится о социальных институтах, политических организациях и радикальных программах и заботится ещё меньше о публичной сфере, поскольку все писатели, к которым мы обращались, автоматически отождествляют эти элементы с государственной бюрократией. Спорадическое, несистематическое, бессвязное, прерывистое и интуитивное заменяют последовательное, полезное, организованное и рациональное; в действительности, любую форму постоянной и сосредоточенной деятельности, кроме публикации «зина», памфлета или поджога мусорного бака. Воображение противопоставляется разуму, а желание — теоретической связности, как если бы они находились в радикальном противоречии.

10. Противопоставляя Социальный Анархизм

Социальный анархизм, на мой взгляд, имеет совершенно иную сущность, поскольку он является наследником традиции просвещения, с должным учётом её ограничений и несовершенств. В зависимости от того, как мы определим разум, социальный анархизм может прославлять мыслящий человеческий разум, никоим образом не отрицая страсть, экстаз, воображение, веселье и искусство. Однако вместо того, чтобы материализовать эти элементы в туманные категории, он стремится включить их в повседневную жизнь.

Социальный анархизм придерживается рациональности, противостоя рационализации опыта; придерживается технологии, противостоя «мегамашине»; он строит устойчивые общественные структуры, противостоя классовой системе и иерархии; он приверженец подлинной политики, основанной на конфедеративной координации муниципалитетов или коммун, осуществляемой самим народом, с прямой лицом к лицу демократией, противостоя парламентаризму и государству.

Должно быть ясно любому, кто не был одурманен Штирнером или другими его типа, что никакое общество не может существовать без институциональных структур. Отрицая институты и демократию, анархизм образа жизни изолирует себя от социальной реальности, чтобы иметь возможность яростно злиться на всё из бесплодного гнева, продолжая, таким образом, оставаться субкультурной шалостью для наивных юношей и скучающих потребителей чёрной одежды и возбуждающих плакатов.

Власть, которая всегда будет существовать, будет принадлежать либо коллективу, в прямой демократии и явно структурированной, либо будет принадлежать эго немногих олигархов, которые произведут «тиранию бесструктурности».

Не без основания Кропоткин в своей статье для Encyclopaedia Britannica считает штирнеровского Единственного иерархическим и потому презирает его, обвиняя в элитизме.

Верно, что уже невозможно, с моей точки зрения, называть кого-либо анархистом без добавления специального прилагательного, которое отличало бы его от анархистов образа жизни. Как минимум, социальный анархизм находится в огромном разногласии с анархизмом, который основывается в первую очередь на стиле жизни, неоситуационистском призыве к экстазу и суверенитете мелкобуржуазного эго, всё более декадентского. Оба полностью расходятся в своих принципах определения — социализм или индивидуализм. Между революционным движением, преданным своим идеям и практике, и бродячим стремлением к частному экстазу и самореализации не может быть ничего общего. Простая оппозиция государству вполне может объединить фашистского люмпена со штирнеровским люмпеном, феномен, который не лишён исторических прецедентов.

[1] яппи — молодые городские профессионалы, социальная группа, ставшая многочисленной в 1980е годы.

[2] эклектичное духовное движение с акцентом на личное самосовершенствование, мистицизм и аполитичность.

[3] Изначально, идея об объединении христианской церкви, здесь же употребляется в смысле стремления без разбора объединить всё.

[4] импровизированное, часто спонтанное представление или событие, в котором важнее сам процесс, чем результат. Форма современного искусства, возникшее в 1950-1960е годы.