Бесконечный сон Эндимиона (Часть I, глава VIII)
Она идет во мраке ночи меж могильных плит, выглядывающих из ровного снежного покрова.
Небосвод непросветен, если не считать одного исключения — будто наклеенного поверх матовой шерлитовой материи огромного диска Луны. Здешнее место в принципе состояло только из двух противоборствующих цветов: пожирающего черного и ослепляющего белого, что, подобно заклятым врагам, четко разграничили меж собою обладания, залив их контрастной краской.
Подол белоснежной мантии богини бесшумно следовал за своей хозяйкой, сливаясь с сугробом под собой, из-за чего казалось, что ее одежда не имеет своего естественного окончания — шлейфом являлась вся белоснежная шапка, накрывшая собою землю. Селена медленно ступала к высящемуся вдали кенотафу.
Сокрытый во тьме, я являл собой бесплотного стороннего наблюдателя, стоящего у одного из надгробий и допущенного до просмотра за разворачивающимся таинством. Селена же — мерцающая звезда, неспешно плывущая средь каменных бутонов авторства Танатоса. Очертания ее тела утаены под струящейся тканью, голова покрыта широким капюшоном. На мгновение из-под церемониального одеяния выглянула кисть, ослепив меня кристально-чистым белым светом.
Я последовал за Селеной. Началась метель, но яростные порывы ветра не изменили ее легкой поступи, лишь подол облачения пустился в танец, поднявшись над земной твердью. Она была босой, теперь я это увидел — ее ноги были по щиколотку в снегу, поочередно то пропадая в мягком поблескивающем одеяле, то снова показываясь оттуда. Буря усиливалась, потроша доселе гладкий снежный полог, поднимая ввысь все больше хлопьев, что, хаотично кружась, застилали собой все доступное пространство. Я двигался за Селеной, но с каждым мгновением она становилась все менее различимой, в какой-то момент скрывшись за белой пеленой. Я не менял курса, держась все той же траектории. В момент, когда снежинки, крутящиеся вокруг меня в потоках безудержного вихря, окончательно слились в единое молочное месиво, метель в одночасье прекратилась. Моему взору открылись все та же черная материя с луной-софитом, все то же гладкое одеяло из снега, все те же могильные плиты.
Селена стояла возле кенотафа, избравшего для себя облик возвышенного обелиска. Столп выполнен из белого Полоцкого мрамора, постамент — из мориона, который, сливаясь с чернотой окружения, для невнимательного зрителя мог создать иллюзию того, что монумент, наплевав на земное притяжение, завис в воздухе. Богиня склонилась у пьедестала, вновь показалась ее рука, вынырнувшая из-под ниспадающих складок плаща. В ней покоилась роза. По пальцам, держащим цветок за стебель, стекали капли крови, что, падая на меловое покрывало, нарушали своим появлением былое цветовое равновесие. Положив розу у подножия обелиска, Селена дотронулась до кварцевого основания, оставив на нем алые разводы. Замерев в таком положении, она будто бы сама обратилась в изваяние из камня. Я приближался к ней, еще пару мгновений — и мой фантомный образ был бы подле ее вытянутой окровавленной руки. Но лишь только мне стоило обогнуть последнее надгробие, лежащее на пути к богине, ее рука обратилась в сотни снежинок, полетевших ввысь и исчезнувших в свисающей с небосвода черной материи. Мантия упала наземь, оставшись вместе с кровавыми каплями на снеге единственными свидетельствами былого существования Селены в людском обличии. Оказавшись у столпа, я разглядел проявившиеся поверх красных потеков слова:
«Мемориал имени человека»
Обелиск пошел трещинами, из которых сочилась черная, подобная дегтю субстанция. Стекая по мрамору, она достигла основания, после чего коснулась снежных покровов, ответивших на незваного гостя шипением. Это был конец. Былая гармония разрушилась в мгновение ока. Небесное полотно начало вероломно нарушать уже былые границы, вторя выделением обелиска, продолжающим погружать во мрак все, что отражало хотя бы малейший свет. Сугробы источали пар, перерождаясь в нечто новое, доселе несуществующее в этой реальности. Метаморфоза близилась к своему апогею, шипение переросло в визг. Белые хлопья обратились в вязкую эссенцию: бурлящую, яростно исходящую пеной, ревущую в исступленном вырождении…
А затем погасла луна.
Ни единого звука. Ни единого визуального образа. Мир обратился к вечному мраку.