Что если утрировать Монадологию Лейбница, радикализировать ее до предела или пойти еще дальше?

Давайте на мгновение представим реальность совокупностью индивидуалистических центров опыта, внутри которых возникают отдельные миры, а еще пространство, время, тело, личная история, предметы, города, другие люди. Сам человек внутри такого мира может быть локальным аватаром некоторого более фундаментального носителя.

Вы уверены, что ваш любимый дядя или сварливый сосед существуют в реальности как отдельные субъекты, а не являются лишь частью вашего индивидуального опыта? В случае с дядей, наверняка, так и есть. А как быть с соседом?
Хорошо, скажете вы, но если все окружающее нас -лишь часть возникающего внутри нас пространства, почему феноменальное поле допускает присутствие неуправляемого соседа? Однако, что если окружающие персонажи не являются при этом прямой проекцией нашего опыта, а действуют как автономные агенты внутри него?

Обыкновенно мы исходим из того, что существует объективный, общий на всех мир, в котором одновременно находятся другие люди, физические объекты, города, события, наше собственное тело. Индивидуальный опыт в этой картине выглядит как частная перспектива на одну и ту же реальность. Из первого лица эта конструкция не проверяется.

Все, что дано непосредственно, находится внутри собственного опыта: лицо, голос, прикосновение, сообщение, воспоминание, собственное тело. Даже подтверждение другого человека, что он видит тот же предмет, возникает в моем феноменальном поле.

Выйти за пределы этого поля и сравнить его с реальностью самой по себе невозможно.

Философия давно сталкивается с этой проблемой. У Беркли реальность зависит от восприятия. Проблема других сознаний фиксирует отсутствие прямого доступа к чужой субъективности. Лейбниц описывал монады как замкнутые центры восприятия без непосредственных "окон" друг в друга.

Другой человек как онтологическое предположение

Мы почти автоматически предполагаем связь, в которой агент моего опыта является независимым субъектом.

Я вижу человека, наблюдаю такие свойства личности как характер, память, желания, способность удивлять, конфликтовать, сообщать неизвестное. После этого предполагаю, что за всем этим находится самостоятельный центр опыта.

Однако что если это соответствие остается лишь допущением?

Можно представить иной вариант. Существует некоторый центр опыта X, природа которого нам неизвестна. Внутри него разворачивается феноменальная реальность W_X: пространство, время, тело, биография, предметы, события, другие агенты.

Исходя из этого можно предположить, что человеческое "я" внутри этого мира также может быть информационной конструкцией. Своего рода аватаром, через который более фундаментальный носитель опыта присутствует внутри собственной реальности.

Закрытые феноменальные миры

Если существуют другие центры опыта, нет необходимости помещать их в тот же самый мир.

У каждого может быть собственная реальность с собственным пространством, временем, аватаром и набором информационных агентов.

Агент внутри одной реальности, которого я воспринимаю как конкретного человека, не обязан соответствовать субъекту, внутри которого существует другая реальность.

В этой модели общего пространства между центрами опыта может вообще не существовать. Тогда вопрос о расстоянии между ними теряет смысл. Расстояние уже является свойством конкретного феноменального мира.

Думаю здесь лучше всего подойдет метафора VR однако без общей комнаты и сервера. Каждый центр опыта находится внутри собственной среды, которая содержит его самого и всех остальных персонажей.

Что утверждает солипсизм?

С солипсизмом эта конструкция соотносится прежде всего через радикальную замкнутость первого лица, но в одном отношении идет дальше его классической формы.

Солипсизм обычно оставляет онтологически привилегированным один субъект и ставит под сомнение все остальное. Здесь же можно сохранить ту же эпистемическую замкнутость, добавив множественность: допустить существование множества центров опыта, каждый из которых разворачивает собственный феноменальный мир и не имеет доступа к другим.

Тогда речь идет уже не о тезисе "существую только я", а о чем-то вроде множественного солипсизма: каждый мир солипсистичен изнутри, при этом на метафизическом уровне может существовать неопределенное число таких миров.

Важное следствие состоит в том, что информационные агенты внутри одного мира не обязаны быть проекциями других центров опыта. Они могут быть полностью внутренними элементами данной реальности, тогда как другие центры, если они существуют, остаются онтологически самостоятельными и недоступными.

В этом месте возникает предел самой гипотезы: если миры действительно изолированы абсолютно, то их множественность не может быть установлена ни одним из них и становится уже не выводом из опыта, а дополнительным метафизическим постулатом.

Что тогда доказывает автономность агентов?

В сущности ничего.

Можно возразить, что другие люди ведут себя слишком сложно и непредсказуемо, чтобы быть элементами одной информационной системы.

Однако собственная психика устроена примерно так же. Мы не конструируем сновидения вручную, не выбираем большинство мыслей до их появления, не контролируем значительную часть эмоциональных реакций.

Локальное "я" вообще имеет ограниченный доступ к процессам, которые производят его собственный опыт.

Оттого сложная система вполне может содержать агентов, поведение которых непрозрачно для субъекта внутри нее.

Непредсказуемость еще не устанавливает внешний референт.

Помните соседа? Представьте теперь, что сосед действительно существует только внутри вашего феноменального мира. Это, к сожалению, никак не обязывает его вести себя удобнее. Автономность агента как раз и означает, что он может включать перфоратор в восемь утра, голосовать не так, как вам хотелось бы, и вообще демонстрировать довольно устойчивое отсутствие интереса к вашим предпочтениям. Для гипотезы это не контраргумент. Скорее наоборот: локальный субъект вовсе не обязан управлять всей системой, внутри которой существует.

Возвращаясь к Лейбницу

Здесь я вновь вынужден обратиться к Монадологии. У Лейбница монада замкнута. У нее нет «окон», через которые внутрь могли бы попадать состояния других монад. Она воспринимает мир из собственной перспективы, а согласованность между различными монадами обеспечивается предустановленной гармонией.

Что если этот последний элемент можно было бы исключить?

Если монады не получают друг от друга никакого содержания, зачем вообще предполагать, что их внутренние миры должны быть синхронизированы? Почему агент, существующий внутри феноменального мира одной монады, должен соответствовать какой-то другой монаде?

У Лейбница это соответствие сохраняется за счет общей метафизической архитектуры. Каждая монада представляет одну и ту же Вселенную со своей точки зрения. Различаются перспективы, сама реальность остается общей.

А если отказаться от этого условия?

Тогда монада перестает быть просто отдельной точкой зрения на общий мир. Она становится источником или носителем собственного мира. В такой конструкции каждый мир онтологически автономен.

"Иллюзорность" общего мира

После этого меняется статус того, что обычно называется объективной реальностью.

Общий мир уже нельзя использовать как исходное условие, потому что именно его существование требуется объяснить.

Если несколько центров опыта действительно существуют, из этого еще не следует, что они находятся в одном пространстве; существуют в одном времени; воспринимают разные стороны одного объекта; взаимодействуют; вовсе имеют какое-либо отношение друг к другу.

Само понятие "другой центр опыта" здесь становится довольно странным. Слово "другой" обычно подразумевает некоторую общую систему координат, внутри которой можно различить первый объект и второй. В данной модели такой системы может не быть.

Субъект как аватар

Тогда возникает следующий вопрос: кем является сам человек внутри такого мира?

Мы привыкли отождествлять себя с телом, потому что тело сопровождает почти весь доступный опыт. Но и тело дано тем же способом, что остальные объекты: зрительно, тактильно, через боль, движение, память.

То есть оно находится по эту сторону феноменального поля, а не за его пределами.

Отсюда можно предположить существование различия между локальным субъектом и носителем опыта.

Локальный субъект имеет имя, тело, возраст, биографию, воспоминания. Более фундаментальный носитель опыта может вообще не обладать этими свойствами.

Поэтому вопрос "как я выгляжу на самом деле?" может не иметь ответа. Для того чтобы "выглядеть", необходимы пространство, перспектива и система восприятия. Все они могут принадлежать только внутреннему миру.

Возможно то, что мы определяем как "я" похоже на аватар внутри среды. При этом мы можем ничего не знать об исходном субъекте собственной идентичности и не можем даже утверждать, что за пределами среды существует нечто, напоминающее субъект в привычном смысле.

А что с "другими"?

В этой точке проблема других сознаний меняется.

Классическая формулировка звучит примерно так: я вижу другого человека, но не имею непосредственного доступа к его сознанию. Поэтому существование чужого опыта приходится выводить по аналогии с собственным.

Здесь вопрос ставится раньше.

Откуда известно, что наблюдаемый агент вообще имеет внешнего референта?

Таким образом, проблема глубже философского вопроса в недоступности чужого сознания. Неопределенной становится сама связь между переживаемым человеком и предполагаемым внешним субъектом.

Это, пожалуй, и есть главное отличие от классической проблемы других умов.

Что тогда остается от объективной реальности?

Выходит, что трансформировать эту предельную радикализацию в физическую гипотезу невозможно. Любая проверка проводится внутри того же мира, статус которого поставлен под вопрос.

Прибор остается объектом феноменального поля. Эксперимент остается последовательностью событий внутри него. Консенсус других наблюдателей остается поведением информационных агентов того же мира.

Тут, конечно, возникает естественное желание позвать второго наблюдателя и все проверить. Проблема в том, что второй наблюдатель уже находится внутри эксперимента. Можно позвать третьего, затем комиссию, независимую лабораторию и рецензентов. Ситуация принципиально не изменится: все они будут появляться в том же феноменальном поле.

Поэтому модель практически нефальсифицируема.

Это одновременно ее слабое место и причина, по которой она остается метафизической.

Объективный физический мир по-прежнему можно считать наиболее экономным объяснением устойчивости опыта, повторяемости экспериментов и согласованности наблюдений. Но его существование в таком случае является не содержанием непосредственного опыта, а наиболее удачной гипотезой о его источнике.

Лейбниц в своей гипотизе обращался к термину "гармонии".

Она решала именно эту проблему: почему замкнутые монады живут в согласованных мирах.

Если исключить гармонию, вопрос становится острее. Возможно, согласовывать нечего.

Возможно, никакого единого мира, который разные центры опыта воспринимают каждый со своей позиции, нет.

Тогда человек, которого я встречаю внутри своего мира, может быть полноценным информационным агентом этого мира. А если существуют другие центры опыта, они могут разворачивать совершенно иные реальности, не являющиеся вторыми версиями моей.

Где остановить эксперимент?

На этом радикализацию, пожалуй, можно закончить.

Мы начали с Лейбница и убрали из его конструкции сначала общий мир, затем предустановленную гармонию, затем обязательное соответствие между агентом внутри опыта и независимым субъектом. В пределе остались отдельные центры опыта, каждый со своей феноменальной реальностью, собственным аватаром и набором автономных агентов. Между этими мирами уже не требуется ни общего пространства, ни общего времени, ни даже отношения, которое позволило бы назвать один мир версией другого.

Такой результат вряд ли что-либо доказывает о реальном устройстве мира. В этом и состоит смысл упражнения. Последовательная радикализация довольно обычных предпосылок показывает, сколько дополнительных связей мы обычно принимаем без проверки: что внешний мир един, что другие субъекты находятся в нем вместе с нами, что переживаемый человек соответствует независимому центру опыта, что разные центры вообще принадлежат одной онтологической системе.

Если отказаться от этих предпосылок одной за другой, довольно быстро возникает конструкция, которую невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть изнутри собственного опыта.

Поэтому любимого дядю пока можно оставить в покое. Соседа тоже, хотя здесь уверенности, разумеется, меньше…