Create post

О Сакартвело, эстетике и Верийском кладбище

Мария Рахманинова 

В Сакартвело путешественник может запасти множество самых разных целебных «семян». Наиболее поразительные среди них затеряны в эстетическом измерении, впечатляющем своей холистичностью и глубинной внутренней связностью.

Так, с одной стороны, в динамичное целое сплетены формы, казалось бы, совершенно разных порядков: структура орнамента на керамике или ковре как бы повторяет горный ландшафт с разной высотностью, а его линии — ритмы флоры, минералов и прочих естественных текстур.

То же касается цвета: прежде малопонятное лично для меня присутствие белого рядом с кармином, красной охрой и чёрным — в росписи, или даже у Пиросмани — оказалось вполне просто объяснимым: чем выше в горы, тем холоднее оттенок солнечного света. На высоте более 1500 м. он оказывается настолько белым, что начинает походить на свет яркой энергосберегающей лампы в помещении с бетонными стенами. Разумеется, это сообщает ряд совершенно неожиданных оттенков как минимум окружающим вариациям зелёного и синего. Так проясняются некоторые цветовые гаммы и комбинации.

Вместе с тем, ритмика созвучных ландшафтам орнаментов внезапно повторяется и в самой грузинской письменности: кажется, что окружающий пейзаж, постройки, предметы и утончённо графичный алфавит как будто вышли из одного сознания: настолько общи, если приглядеться, углы изгибов, интенсивность росчерков и размерность.

Встретившись в себе хотя бы раз с этой метафорической связкой, сложно, видя одно из этих трёх измерений, перестать видеть одновременно и другие. Всё это создаёт эффект гиперконцентрированного и предельно органичного, законченного и самодостаточного пространства — везде: в деревне или городе, в панораме или фрагменте.

С другой стороны, холизм грузинской эстетики обусловлен плотной сплетённостью её измерений также и во времени. Лучше всего это заметно по Верийскому кладбищу в Тбилиси. Так, при длительном наблюдении складывается впечатление одновременного присутствия возможности любой исторически случившейся формы — в любых других: в классических фигурах ушедших веков очевиден их потенциал к дальнейшему минимализму, а характер ультрасовременных минималистичных фигур, напротив, отчётливо отсылает к их генезису и, в конечном счёте — к источнику.

Всё это создаёт возможность помыслить грузинский эстетический ландшафт как вектор, в рамках которого сохраняется стилистическая самотождественность, за пределы которой не выходит, в конечном итоге, ни одно из содержащихся в нём изменений.

Примечательно, что это справедливо не только непосредственно для самих форм, но и для их означаемых: в кладбищенской скульптуре Верийского кладбища осмысление смерти как пространства Ничто оказывается где-то между архаичными, ещё фольклорными переживаниями чёрного как материи пустоты и мрака, с одной стороны, и геометричным высказыванием о Ничто в духе постметафизики — с другой. Такая связка автохтонного мироощущения и современных методов создаёт внезапную многомерность высказывания о смерти, как бы размещая его сразу в нескольких проекциях.

Вероятно, именно по причине такой поразительной целостности становится возможным задуматься о сходстве этих спонтанно сформированных пространств и продуманных экспозиций в музеях современного искусства. Впрочем, в отличие от них, сложившихся во многом как диалектическое снятие прежних форм европейского искусства, и по этой причине связанных с ними лишь весьма косвенно, в Сакартвело все формы оказываются как бы продолжением, развёртыванием исходных (даже крайне исторически удалённых), и в этом смысле выглядят гораздо более концентрированными и закономерными. Такая длительная непротиворечивая последовательность создаёт дополнительное, особенно впечатляющее измерение их красоты.

Subscribe to our channel in Telegram to read the best materials of the platform and be aware of everything that happens on syg.ma

Author