Create post

КОНЕЦ НОРМАЛЬНОСТИ

Reside/Sustain 

Автор: Ангелина Давыдова

«Я считаю, что можно говорить и об ужасных вещах, которые с нами происходят; потерях, которые нам пришлось испытать, но также и о победах и достижениях, которые придают нам уверенности в стремлении искать новые возможности. Я пишу, чтобы помочь и утешить тех, кто чувствует себя подавленным отсутствием надежды, чтобы побудить людей подняться и начать действовать; окинуть взглядом то, что мы можем сделать в будущем, а также посмотреть назад в прошлое на то, что уже было сделано.»

Ребекка Солнит, «Надежда во тьме»

(Перевод: Яна Денисова)

Этот текст я написала в середине ноября, в Шарм-эль-Шейхе, Египте на конференции ООН по климату. На протяжении многих лет я принимаю участие в работе конференции в качестве наблюдателя, рассказывая о происходящем в глобальной климатической политике международной и российской аудитории. В этом году климатический саммит оказался для меня особенным. В марте 2022 я приняла решение уехать (надеюсь, на время) из России и потому в этом году участвовала в конференции в новом для меня качестве — журналистки и наблюдательницы, живущей в Берлине, но все еще концентрирующейся и отслеживающей все то, что происходит в области климата в России и других странах Восточной Европы, Кавказа и Центральной Азии.

Но даже наблюдая за международными климатическими переговорами на уровне ООН в Египте, я не могла полностью абстрагироваться от происходящего в Украине и России. Этот текст — во многом рефлексия моего опыта пребывания на COP27, в то время, как в Украине продолжается война, а в России происходит то, что можно назвать крахом моего мира.

Фото из личного архива автора

Фото из личного архива автора

C 2008 я езжу на конференции ООН по климату (COP27). В этом году она проходит в Египте, политическая ситуация тут, скажем откровенно, непростая. Такого количества контроля, явной и неявной слежки, запретов выступлений и акций я, в общем-то, в истории климатических саммитов ООН не вспомню. К моим знакомым наблюдателям переговоров в кафе за соседний столик подсаживались люди и практически в открытую начинали записывать на аудио их разговор; после, будучи уличенными, извинялись и уходили. В Египте (по разным оценкам) десятки тысяч людей находятся в тюрьме по политическим мотивам — в месяцы перед COP27, однако, власти отпустили несколько десятков на свободу. Один из еще находящихся в заключении — британско-египетский активист Alaa Abd El-Fattah, который уже много месяцев назад объявил голодовку, а в день начала COP27 перешел на сухую голодовку, но впоследствии прекратил обе. Его сестра также выступала на конференции, на мероприятии, организованном Amnesty International. Власти Египта очень всему это сопротивлялись и высказывали официальную критику. На некоторых мероприятиях, где так или иначе упоминалась эта тема, египетские участники конференции, представлявшиеся, например, исследователями,вставали и говорили: «Почему вы, Запад, учите нас жизни?». Наоми Кляйн написала по этому поводу статью “Greenwashing a police state: the truth behind Egypt’s COP27 masquerade”.

Что-то мне все это напомнило.

Это первый пункт.

Второй. С момента начала войны я не писала о своем эмоциональном состоянии или о практических сложностях переезда. В общем-то, думала я, кому из очень широкого круга моих близких и далеких друзей это интересно, сейчас всем непросто. Близким я и так плакала в рубашки, далеким иногда писала. Увы, времени и сил на поддержание далеких контактов становится все меньше и меньше.

Последние полтора месяца я побывала в Тбилиси, Стамбуле, Алматы, Вильнюсе, Париже, и сейчас вот в Шарм-эль-Шейхе, и везде увидела несколько десятков близких друзей и коллег, которые уехали из России совсем, выехали на время или просто приехали на мероприятие. Про это все я напишу подробнее отдельную статью, но сейчас хочется сказать вот что. Я поняла, что мой социальный и во многом профессиональный круг разорвался, разомкнулся, разъехался. Все наши разговоры теплы и прекрасны, но почти все люди потеряны, кто-то еще не верит, что это надолго, кто-то уже не знает во что верить. Есть и исключения — несколько друзей, как мне кажется со стороны, вдруг решили, что вот оно, время делать что хочешь, о чем мечтал всегда — например, один мой хороший друг, Дмитрий Мариинских, едет на велосипеде по уже третьей стране.

Я так пока не могу.

Сам факт того, что я увидела и пообщалась с таким большим количеством очень близких мне людей, выбил меня эмоционально на состояние, близкое к тому, что было в апреле этого года. Параллельно с этим я вдруг поняла, что стала очень остро и очень тонко воспринимать все неправильное, все несправедливое, все злое и жестокое в мире. Как там пишут, как будто пелена упала с моих глаз? А раньше было through the glass darkly?

Фото из личного архива автора

Фото из личного архива автора

Хотя видеть в буквально смысле я как раз стала хуже.

И я понимаю, что вот есть я, человек, родившийся еще в СССР, на первом этаже хрущевки на окраине Ленинграда, в районе с самым известным в 90-е наркорынком. Человек с неправильным диагнозом в детстве и детской же инвалидностью, от которой, как от стигмы, в каком-то возрасте стало удобнее отказаться, сделав все новые медицинские документы — чтобы можно было поступить в университет, считавшийся «престижным». Чтобы не быть «другой». Мой дедушка был в ГУЛАГе два раза в молодости за несколько украденных с казахстанских полей картофелин во время эвакуации из Ленинграда, его любимым автором в последние годы жизни был Шаламов. Мой отец (инженер, как и многие в СССР) так и не смог реализоваться в 80-е, начал много пить в 90-е, и умер в 44 года (мне сейчас столько же). Я не видела его с двух лет моей жизни.

Я не могла и не хотела все это читать, обсуждать и слушать. Для меня та реальность была слишком горькой. Путем многих внутренних изменений и внешней удачи, и наверное еще чего-то, я создала себе другую реальность. Реальность, которую интересно было познавать с открытыми глазами, узнавать что-то новое, рассказывать об этом, думать о будущем, помогать другим, открывать мир — для себя и других.

«Климат» во многом стал для меня этой темой и этим каналом в будущее. «Климат» — как путь как раз в будущее, более экологичное, более социально справедливое, более дружественное и доброе: людей к людям, людей к животным и всем прочим обитателям этой планеты. Мы думали и обсуждали (да и делаем это сейчас) новые модели экономики, системы управления природными ресурсами (или оставления их в покое, нетронутыми), системы выстраивания совместной жизни на планете разными людьми из разных стран. Притом что сам факт существования государств, границ, властных элит уже казался чем-то устаревшим и ненужным, этаким тяжеловесно властным и бюрократическим атавизмом. Мы пытались смотреть за горизонт, создавая модели и сценарии того, что хотелось увидеть, где мечты реализовывались, а решения принимались какими-то новыми общественными структурами управления, местными сообществами. Группами договорившихся людей и граждан чего-то нового, возможно глобального.

Сейчас у меня такое ощущение, что я увидела всю ту несправедливость, беспросветность и отсутствие будущего в мире, от которых я когда-то осознанно отдалилась. Вся эта мрачная (в общем-то не новая) картина того, что происходит в самых разных регионах мира: России, Иране, Афганистане, во многих других странах — создает передо мной образ отчаяния и бессилия. Где будущее, которое я хотела бы видеть? Где будущее, над созданием которого, как я надеялась (я и многие другие люди вокруг, многие из тех, кто сейчас покинул страну и город, где я выросла) — мы работали вместе? Имеет ли смысл и значение сейчас то, что я делала все эти годы? Эти вопросы я задавала себя в апреле. Их задаю я себе сейчас.

Фото из личного архива автора

Фото из личного архива автора

Третье. На второй неделе на COP27 выступал новоизбранный президент Бразилии Лула. Организаторы как-то вновь не справились с переводом, потому смысл выступления я не поняла, но прочитала позднее, о чем шла речь. Я знаю, что публичная политика — это яркие заявления, фигуры, имидж, над которыми работают очень много людей. На климатических конференциях ООН, например, также очень популярен Джон Керри, являющейся неформальной климатической звездой. Я понимаю, что Лулу можно упрекнуть во многом — в том числе, в масштабах коррупции в стране за время предыдущих сроков его президентства.

Но сейчас Лула выглядел как реальный «народный» политик — как бы мы ни относились к этому слову. Политик, который не идеален, который делает ошибки, подвержен влиянию, вызывает критику и дискуссии — но который представляет многих жителей страны и желает ей позитивных изменений, опираясь на мнение избирателей.

Фото из личного архива автора

Фото из личного архива автора

В целом у Бразилии на COP27 работали три павильона: один официальный, один — от региона Амазонии, один — от гражданского общества, потому что у гражданского общества, конечно же, есть и может быть другая позиция, и это основа для споров, дискуссий, правильных или неправильных решений, но не судебных исков, преследований или тюремных заключений. Я говорила в эти дни с бразильскими журналистами и активистами, я мало знаю эту страну, я была в ней всего два раза и потом еще два раза пробовала учить язык (но более неотложные дела отвели меня в другие страны и регионы мира). Все, кто знает меня близко, вспомнят, как я заинтересовалась Бразилией, и насколько меня поразило общение со многими, уже немолодыми оппозиционерами (журналистами, писателями. музыкантами), также покинувшими страну во время диктатуры. Большинство из них жило в Париже, и лет через 10-15 после того, как появилась возможность (чуть смягчился, а потом и поменялся режим), вернулось в страну. Все они говорили, что для них это было самым большим счастьем в жизни. Это были сотни (тысячи?) людей. Я слишком мало знаю. Я говорила с немногими. Именно поэтому я пишу сейчас этот текст, а не журналистскую статью. В апреле, когда я давала интервью режиссеру одного немецкого документального фильма, я вспомнила об этом и расплакалась. На COP27 я вышла из павильона, где выступал Лула, взяла кофе, села под темным звездным египетским небом теплым ноябрьским вечером и не смогла объяснить себе все те сложные чувства, которые возникли во мне за последний час. Поэтому я написала это.

Есть ли у нас и у меня время ждать эти 10, 15, 30 лет? Что мы можем сделать сейчас? Где образ будущего, которое я хочу видеть?

Я понимаю, что очень многие близкие мне люди также обсуждают эти вопросы именно в это время.

Фото из личного архива автора

Фото из личного архива автора

Война продолжается, гибнут люди, разрушаются города, граждане моей страны казнят людей в прямом эфире на камеру. Я переживаю это в том числе как коллапс моей цивилизации и моего мира, как написал об этом раньше мой бывший коллега Михаил Коростиков.

Но я хочу видеть будущее.

Фото из личного архива автора

Фото из личного архива автора

p.s. Вспомнила вот еще что. Несколько недель назад подруга пригласила меня на вручение taz Panter Preis, это проекты в области климата (в Германии, но не только), часто очень локальные и маленькие, но приносящие важные изменения в обществе. Главный приз получил активист из Нигерии, уже много лет живущий в Берлине. Он протестовал и протестует против загрязнения окружающей среды в его родной стране международными нефтедобывающими компаниями, прежде всего Shell. 27 лет назад многих его сторонников просто убили.

Подобный опыт мало сравним с чем-то еще, потому, я думаю, жюри во многом этот проект и выбрало. Но про другие тоже хочется рассказать: это, например, многолетний протест местных деревенских жителей (включая в буквальном смысле протестную вахту) против угольных разрезов в долине Рейна. На фотографиях сверху эти разрезы выглядят как тот самый невероятный terraforming, изменяющий буквально ткань земли, и показывающий нам, что антропоцен — это уже здесь и сейчас (и да, некоторые группы людей и компании уже меняют облик и системы планеты сильнее всех прочих факторов).

Но были и другие проекты — супермаркет фермерских товаров, продающий продукты напрямую от производителей по невысоким ценам в небогатом районе Берлина, или гражданская инициатива, скупающая участки сельскохозяйственной земли и арендующая их только фермерам, которые практикуют экологически устойчивое, регенеративное сельское хозяйство, позволяющее сохранить здоровье почв.

Подробности и о премии о и проектах можно почитать здесь.

Побывав на церемонии вручения премии, я так же весь вечер ходила с мыслью, что какие-то подобные инициативы реализовывались в последние годы и в России, и мне как раз очень хотелось поддерживать этих активистов, помогать им, рассказывать о них, знакомить их с международными партнерами. Помогать расти чему-то такому маленькому и важному, иногда просто говоря «давай, все получится».

А другие проекты, прежде всего протестные, не всегда получались в России, и часто испытывали (и испытывают) невероятное давление, прямое физическое, юридическое, финансовое. И настолько это грустно и горько, что люди не могут реализовывать свои идеи, не могут бороться за то, что считают нужным и важным, не могут просто даже выйти на протест, не боясь.

В перспективе, и особенно в отменившейся перспективе, это выглядит совсем по другому.

Я думаю, что я еще могу сделать сейчас.


Текст впервые был опубликован на сайте проекта Reside/Sustain 1.12.2022.

Subscribe to our channel in Telegram to read the best materials of the platform and be aware of everything that happens on syg.ma

Author