Create post
Music and Sound

Детство/отрочество/детство, или Хождение около ноля

Postmusic Magazine comments1

0-0

<…> И, когда мы говорим про границы одного периода, другого периода, одной истории, другой истории, мне кажется важно, что мы все время еще сталкиваемся с тем, что из какого-то предыдущего периода нас вдруг что-то настигает.

Это я ловко перескочил с чтения номера «Неприкосновенного запаса» про звук на чтение более старого выпуска, в котором есть раздел про Горький/Нижний Новгород — в том числе стенограмма дискуссии, состоявшейся в стенах здания ДК ГАЗ. Этот дом начали строить при Сталине, а закончили при Хрущёве; процесс занял тридцать лет, правила игры в архитектуре и политике оказались с тех пор перевёрнутыми на 180. Но всё же этому зданию — раз уж оно оказалось достроенным и сданным — суждено было вписаться в городской ландшафт, а урбанистам полвека спустя выпал удел обсуждать на его примере потерянность во времени, невозможность настоящего, потому что кругом лишь руины прошлого, оно же — несостоявшееся будущее.

***

Место фишеровского кислотного коммунизма — то есть континуума, который когда-то был трагически прерван и оттого нуждающийся в возобновлении — в российской адаптации, похоже, займут нулевые. Их придётся перепрожить в той ситуации, когда очертания настоящего не ясны — зато есть иллюзия, что недавнее прошлое удастся очистить от скверны. В надежде на это по-другому смотришь на искусственное воскрешение призраков, происходившее последние пару лет в книгоиздании: сначала вдруг переиздают «Музпросвет», потом выпускают в красивой обёртке и старой сути «Эзотерическое подполье Британии», а под конец выходят в свет отсутствовавшие в русских переводах книги Рейнольдса и того же Фишера. Все они должны были быть изучены и переварены лет 10-20 назад — но только теперь, будучи ностальгической литературой для книжного развала посреди развала всеобщего, эти тексты начинают доносить своё сообщение. Вместе с ощущением, что было время — даже, может быть, мерзенькое — воскресает и надежда, что всё ещё будет. Вспять, но по новой.

***

10-15

Мне всегда были ненавистны двухтысячные — они ощущались именно нулевыми, нулёвыми. В моём городе (не самом захолустном, 140 тысяч жителей) до конца десятилетия отсутствовал скоростной интернет; осложнялось дело нулевыми социальными навыками: всё, что оставалось человеку, настроенному на внутреннюю борьбу за прекрасное против всего уродливого, но зайти за красную линию не способному — это упорно не сдаваться в плен тошнотворной поп-культуре.

Разумеется, всё переменила детская травма (физическая: свернул шею, лежал в травмпункте). Случилось это накануне моего десятилетия, в день открытия Чемпионата мира по футболу. Ход соревнования я благополучно пропустил — в палате не оказалось болельщиков, зато был человек с радиоприёмником, мой тёзка. А может и нет: я тогда перестал дружить с ещё одним своим тёзкой и последний раз звонил тому именно из больницы — память вполне могла слить две знаковые личности в одну. Так вот, приёмник был настроен на «Наше радио», благодаря чему дважды (с повтором в субботу) был прослушан хит-парад «Чартова дюжина»: дуэт «Ундервуд» призывал следить за её левой рукой (oh my!), Найк Борзов перепевал «Марию Мирабеллу» — а Земфира пела про знак бесконечность. Под эту песню жгучее закатное солнце касалось крыш соседних корпусов; я, конечно, для наглядности добавлю к этому посту поделку режиссёра Вилкса — но сам ни разу её не видел, ведь «закат разноцветнее видеоклипа», как справедливо заметил однажды Б. Усов.

Все синглы с альбома «Четырнадцать недель тишины» я выучил наизусть — хоть и слышал их только по радио. Лишь спустя пять лет у меня появится потребность самому покупать кассеты, а ещё я впервые с описываемых пор включу «Наше» — на удачу, тот рассветный эфир был украшен двумя песнями «Мумий Тролля» и «АукцЫона», шедшими чуть ли не подряд; редкий фортель, тем более по посткозыревским временам. Дело было в августе 2007 года, поэтому сентябрь так и не погорел: «АукцЫон» ранний сменился на «АукцЫон» поздний; интерес к рокапопсу сменился интересом к рецензиям Горбачёва и Семеляка; сразу после этого два класса в нашем потоке объединили в один, и дружественный когда-то коллектив превратился в невесть что. А музыка — в способ побега.

15-25

Десять лет я закапывался в музыку — не в теорию, не в книги, но в (само)ощущение от звука и пространства: в 18 девятиэтажки звучали как демка проекта Романа Сидорова Sedativ; в 20 я находил Вконтакте какие-то мелкотусовочные русские ансамбли, многие из которых уже мертвы, но названия до сих пор то и дело всплывают в голове (спасибо, Паш, теперь видно!); к двадцати трём я перестал быть похожим на протодумера, завёл телеграм-канал о музыке и начал казаться куда умнее, чем я есть; свершилось ли что-то выдающееся за это время, не особо понятно. «Годы прошли, и я тут» — всё ещё задаюсь вопросом, почему я из такого сора состоял, почему обрывки слабо тянут на вменяемую археологию воспоминаний.

При взгляде на плейлист русских песен-зацепок, который сам собой составился по итогам четверти века слушания, сам же собой напрашивается вывод, чего именно не хватает. Тринадцать мужчин и одна женщина, плюс незримый образ матери, умершей, когда мне было как раз 15; ни одной песни Свиридовой или Ветлицкой, хотя кассета последней была исслушана мамой — а в однокомнатной квартире это значит и всеми присутствующими — вдоль и поперёк. Спустя полтора десятка лет после её похорон я недоумеваю, почему меня в первые дни утешал альбом «Заноза» Найка Борзова, а не песни (допустим) Нины Симон, Кейт Буш или кого угодно, чьи голоса подбодрили бы сейчас. Игнорирование смерти переросло в игнорирование феминности — а проживание утраты подменилось откладыванием разговора на потом. Грусть белого цисгендерного мужчины ниоткуда выходит и никуда не ведёт, решаю для себя — впрочем, и этот стоивший десятилетия вывод тоже сомнителен.

Эти песни многое расскажут о том, что я переживал внутри себя добрую половину жизни: какие-то — названиями, какие-то — текстом, какие-то — общей способностью вписаться в какой угодно список кораблей Меланхолии. Что-то из этого так осталось just a dream, в смысле лишь мыслями, прожитыми в полудрёме — но от этого не стало весить меньше.

Потому что в первом классе мне сказали, что меньше ноля ничего не может быть.



Subscribe to our channel in Telegram to read the best materials of the platform and be aware of everything that happens on syg.ma

Author