radio.syg.ma


radio.syg.ma is a community platform for mixes, podcasts, live recordings and releases by independent musicians, sound artists and collectives
Create post
разыскания одной собаки

Дело без цели (О Minima moralia Теодора Адорно, III)

Artem Serebryakov

Один из последних фрагментов Minima moralia, «Лавку торговца», Адорно посвящает детской игре. Он начинается с цитаты из дневника драматурга Кристиана Фридриха Геббеля, где тот описывает, как ребёнок, наблюдающий за работой взрослых — от канатоходцев до кучеров, — думает, что взрослые делают её просто из удовольствия. «Но мы-то знаем, в чем тут дело», — заканчивает Геббель.

А дело — в заработке. Работа взрослых осуществляется в мире, где вещи имеют в первую очередь товарную форму — не только предметы, но и сами люди и их деятельность сведены к товарам, функционирующим в рамках рынка. Взрослые вынуждены жертвовать удовольствием от дела; они не действуют ради самого дела — они с помощью него зарабатывают, пока кто-то зарабатывает с помощью них. Взгляд ребёнка, пока он ещё не понимает этой печальной истины, для Геббельса является счастливой иллюзией детства, волшебством, в которое мы впоследствии перестаём верить. Но Адорно поправляет его: речь идёт вовсе не об иллюзии, а, напротив, о ясном понимании положения вещей. Спонтанное восприятие ребёнка «еще способно постичь противоречие между феноменом и заменяемостью, которое уже не в состоянии охватить покорно-подчиненное восприятие взрослых, и пытается его избежать». Потому и игра ребёнка — не просто развлечение или способ освоения мира. В ней для Адорно открывается возможность сопротивляться тотальности, в которой всё подчинено капиталистической логике эквивалентности.

В своём анализе товарной формы Маркс проводит знаменитое разделение на потребительную стоимость и меновую стоимость: первая относится к качественному измерению существования товара, к его сущностным характеристикам; вторая — к количественному измерению, сфере обращения и обмена товаров. Парадоксальная инверсия, которой характеризуется капиталистическая система производства, состоит в том, что меновая стоимость полностью подчиняет себе потребительную. Судьба вещи зависит от воли рынка — вещь производится для продажи, и её необходимая привлекательность как товара диктует то, какими потребительными свойствами она окажется наделена: «Качество вещей превращается из их сущности в случайное явление их стоимости». Это в свою очередь значит, что и польза от вещи оказывается лишь следствием её характеристик как товара — рынок навязывает вещам строго определённый и ограниченный полезностью функционал. Именно от такой «опосредованной полезности», согласно Адорно, вещи и могут быть освобождены в детской игре. Ребёнок, играя с вещами, «переходит на сторону потребительной стоимости в противовес стоимости меновой». Он возвращает вещам не просто ценность, но жизнь, которой они оказываются лишены как товары; и сами игрушечные вещи превращаются в свидетельство того, что вещь не должна быть товаром:

«Игрушечная тележка никуда не едет, и крохотные бочонки на ней пусты; однако они остаются верны своему назначению, не исполняя его, не участвуя в абстрактном процессе, который нивелирует в них это самое назначение, а замирают как аллегории того, для чего они специфическим образом существуют. Пусть разрозненные, но не впутанные в этот процесс, они ждут, не сотрет ли с них общество однажды им же наложенное клеймо; не перестанет ли жизненный процесс между человеком и вещью, то есть практика, быть практичным. Ненастоящесть игр свидетельствует о том, что настоящее еще не стало таковым. Они — это бессознательное приготовление к настоящей жизни».

Тем самым, в детстве есть то, что принадлежит к утопическому измерению, к невозможной возможности мира без страданий и деятельности без цели. О том же Адорно говорит во фрагменте, где описывает чувства ребёнка, возвращающегося с каникул: казалось бы, в квартире ничего не переменилось, но это привычное пространство всё равно кажется новым, как будто бы праздничным. Именно праздничность и должна быть свойственна тому принципиально иному положению вещей, которое можно назвать утопией: «Точно так же однажды и мир, почти неизменный, явится в ровном свете своего праздничного дня, более не подвластный закону труда, и возвращающемуся домой его обязанности предстанут лёгкими, как игра на каникулах». Вот ещё одна реплика, из фрагмента о том, что переживает ребёнок, когда к его семье приезжает кто-нибудь погостить, отчего обычный день также обретает характер праздника: «Всё существо ребенка ждет этого мгновения, и так впоследствии должен уметь ждать всякий, кто не забыл лучшее, что было в детстве».

Детский взгляд на вещи, то есть усмотрение иного как возможного, соответствует самому, быть может, известному тезису из Minima moralia, высказанному в финальном отрывке: «Единственной философией, за которую перед лицом отчаяния можно нести ответственность, была бы попытка рассматривать все вещи так, какими они представлялись бы с позиции избавления». Это то избавление, спасение или освобождение (Erlösung), о котором пишет и Беньямин в «Тезисах о понятии истории» как о том таинственном указании, что прошлое даёт нам вместе со своей слабой мессианской силой. То освобождение вещей (людей, животных, предметов — всего, что капиталистическая логика тотальной эквивалентности редуцирует к товарам), перспективу которого пытается найти диалектика Адорно, прямо противоположно прогрессивистскому или либеральному освобождению как приумножению возможностей: больше выбора, больше свободы etc. Адорно же говорит как раз о бегстве от подобной свободы — для него по-настоящему эмансипированным будет такое общество, которое, «имея на то свободу, оставит возможности неиспользованными». Речь идёт о свободе от одержимости продуктивностью, о возможности отказаться действовать с выгодой для себя (так и в писательском мастерстве Адорно больше всего ценит «умение отказываться даже от плодотворной мысли, если того требует конструкция в целом»).

Размышления Адорно о детской игре спустя полвека повторит Джорджо Агамбен, увидев в ней способ профанации. Также развивая Беньямина, Агамбен ссылается на его интерпретацию капитализма как религии, в которой товар становится сакральным, то есть изъятым из общего пользования и получившим определённую функцию. Профанация же возвращает вещь из области сакрального, избавляет от навязанного целеполагания, и в детской игре сохраняется этот эмансипаторный потенциал: «Дети, играющие со всяким старьём, оказавшимся под рукой, превращают в игрушку и то, что относится к сфере экономики, войны, права и другой деятельности, каковую мы привыкли считать серьёзной. Автомобиль, огнестрельное оружие, юридический договор мгновенно превращаются в игрушки». Игра ребёнка, будучи средством без цели, способна дезактивировать механизмы экономики, власти и насилия, вернуть «в общее пользование пространства, которые раньше были властью конфискованы». В профанации, пишет Агамбен, открывается «некое новое измерение использования, которое дети и философы передают человечеству». Вновь речь идёт об утопическом избавлении вещей из тюрьмы товарной формы.

Возвращаясь к Адорно, нужно подчеркнуть, что в детстве он видит не только этот освободительный потенциал, но и нечто принципиально обратное — ту угрозу торжества чистого насилия, которое развернулось в фашизме. Комментируя теорию Карла Шмитта о политическом как сфере принципиального разделения людей на друзей и врагов, Адорно пишет: «Прогресс, ведущий к такому осознанию, означает регресс до уровня поведения ребенка, которого либо что-то привлекает, либо пугает… Свободой был бы не выбор между черным и белым, а выход за пределы такого заранее предписанного выбора». А в другом фрагменте он предлагает «вывести корни фашизма из собственных детских воспоминаний»: Адорно описывает своих школьных товарищей, мальчиков из благополучных буржуазных семей, которые были готовы наброситься толпой и избить слабого; ликовали, когда кто-то ошибался у доски; терпеть не могли, когда их сверстник, будущий философ-эмигрант, говорил слишком сложным для них языком, — и последовательно сопоставляет эти эпизоды с поведением нацистов. «Фашизм — это детский кошмар, пришедший к самому себе», — заключает он.

На протяжении Minima moralia Адорно многократно возвращается к переживаниям детства или обращается к текстам для детей, книжкам и сказкам. По сути, это одна из магистральных тем книги — так выстраивается амбивалентный образ детства, лишённый одномерности буржуазного мифа о «самом счастливом времени жизни», но при этом не перечёркивающий той уникальной значимости детского опыта, его интимности и индивидуальности, с признанием которой мы связываем так называемое новоевропейское «открытие детства». Одним из следствий этого открытия, впрочем, было становление бездетности как прогрессивного и выгодного образа жизни, отвечающего фиксации культуры на отдельном индивиде, сама отдельность которого достигается благодаря специфической организации детского опыта, направленной на максимальное устранение из него бесполезного времяпрепровождения. Для Адорно это — симптом, вполне отвечающий бесчеловечности капиталистической тотальности, но также обозначающий её предел: «Мальтус — один из праотцев XIX столетия, и Бодлер небезосновательно восславлял бесплодность. Человечество, которое отчаялось в своем воспроизводстве, бессознательно обращает желание выжить в химеру неизвестного, однако химера эта подобна смерти. Она указывает на гибель того общественного устройства, которое, в сущности, более не нуждается в своих членах». Адорно и сам был плодом этой тенденции: единственный ребёнок в семье (важное условие для полноценного проживания опыта буржуазного детства), он до конца жизни остался бездетным, несмотря на многолетний брак. Дитя — это и символ современной эпохи (совершенный потребитель, достойный подражания обладатель способности к бесконтрольному желанию etc.), и одновременно её анахронизм. В этом своём последнем качестве детская фигура требует к себе особого внимания со стороны диалектической философии: яснее всего детство предстаёт как возможность избавления именно тогда, когда становится мыслимым возможное избавление от детства.

Первая и вторая части заметок.

Оригинал текста в Telegram.

Author